— Не уходите, — хотел я сказать. Но, кажется, только подумал.

И вдруг тьма снова накатила — не стремительно, не злобно, а почти заботливо, как тяжёлое одеяло в холодной палате.

И уже проваливаясь, я вдруг с неожиданной ясностью понял: самое страшное — не нож, не кровь, не даже эта боль в голове. Самое страшное — не знать, где я и что происходит…

Выплывал я из темноты рывками, как неисправный батискаф — то вверх, к мутному свету, то снова вниз, в мягкую, вязкую глубину. И с каждым разом понимал всё меньше.

Где я? Кто эти люди? И, главное, почему никто не считает нужным объяснить это Анатолию Хоконову — человеку, между прочим, с образованием и умеренными, но устойчивыми принципами?

Меня поили горькой бурдой. Не лекарством — именно бурдой. Вкус у неё был премерзкий, но после неё мысли аккуратно складывались в стопку и гасли, как свет в казарме после отбоя. Я засыпал.

Сознание возвращалось медленно, будто я всплывал из мутной, ледяной глубины. Первое, что я сделал — коснулся головы. Пальцы нащупали не стерильную марлю госпиталя, а какую-то грубую, чужую материю. Повязка была тугой, стягивающей виски, но в ней чувствовалась неумелость. Так перевязывают в спешке, на грязном заднем сиденье или в подвале, когда находят случайного «потерпевшего» и не знают, доживет ли он до утра.

Рука скользнула ниже, к животу — и замерла. Пустота. Ни рваных краев раны, ни операционного шрама, даже мой законный «пивной животик», годами взлелеянный на скромных радостях жизни, бесследно испарился. Вместо него под пальцами перекатывались тугие, чужие мышцы. Живот был плоским, жёстким и пугающе собранным.

Это было не моё тело. Или, по крайней мере, не то тело, в котором я привык засыпать.

Так. Ситуация из «скверной» стремительно превращалась в «невозможную».

Я обследовал новое тело методично, сантиметр за сантиметром. Исчезла привычная тяжесть, кожа стала упругой, как натянутый барабан.

— Допустим, — шепнул я пустоте. — Но рука-то чья?

Чужая рука лежала поверх грубого полотна. Мускулистая, покрытая густым загаром. По предплечью вился сложный, почти архитектурный орнамент — геометрия, стилизованная под старинные схемы. Я всмотрелся, и рука тут же отозвалась, налившись силой. Сухожилия проступили чётко, без тени возрастной дряблости. В этой ладони жила сила, о которой мой «прежний» я мог только мечтать.

«Дурдом», — поставил я диагноз. Но в глубине души знал: наркоз не даёт такой кристальной чёткости. В глюках нет системы. А тут всё было пугающе последовательно: тугая повязка, идеальный пресс и эта странная, гортанная латынь в голове.

Я обвёл взглядом помещение. Нет, это не палата. Каменные стены, серые и холодные, тяжёлые шкуры на полу, пахнущий дымом камин и узкое, как бойница, оконце. Такое я видел разве что на экскурсии в соборе Василия Блаженного…

В тишине что-то едва слышно щёлкнуло. Я повернул голову — непривычно легко, без того противного хруста в шее, который преследовал меня последние годы.

Дверь открылась беззвучно, впуская полосу тусклого света. Вошла пожилая женщина, будто сошедшая с экрана фильма про рыцарей… чёрт, вечно забываю названия. В руках она бережно несла тяжёлую кружку.

— Очнулся ярл, — произнесла она. Голос был скрипучим, а язык — странным, гортанным, совершенно чужим. Но я, ко всеобщему безумию, каждое слово понял как родное. — Вот, попей. Надо выпить всё, до самого дна.

Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что я никакой не «Ярик», а Анатолий, чтоб позвонили на мою работу… но язык не послушался. Сознание мигнуло и погасло, погружая в глубокий, спасительный сон. Сколько я проспал, я не знаю.

Туман в голове наконец рассеялся, оставив после себя звенящую пустоту. Боль, терзавшая виски, утихла. Я попытался пошевелиться, чтобы подняться, но в этот момент за дверью раздались тяжёлые шаги. Скрипнула петля, в комнату ворвался поток холодного воздуха, и я поспешно сомкнул веки, проваливаясь в спасительное притворство. Нужно было выиграть время, чтобы осознать, где я и в какую ловушку угодил.

— Дышит ровно. Жар ушёл, и бред прекратился, — прозвучал надтреснутый голос старой женщины.

— Слава Господу... — отозвался другой голос, девичий, нежный и чистый, словно журчание лесного ручья. — Значит, я не убийца. Но Свейн... он что-то подозревает. Он смотрит на меня так, будто знает правду.

— Ягодка моя, ты и так перенесла слишком много, — в голосе пожилой женщины послышалась злая сталь. — Будь моя воля, я бы оскопила его за то, что он с тобой сотворил... Но теперь-то что толку? Теперь он твой муж, а ты носишь под сердцем его дитя.

Наступила тишина, прерываемая лишь моим сдержанным дыханием.

— Ребёнок, которого я жду, будет любим, — твёрдо ответила девушка. — И не нужно больше об этом, прошу тебя. Ярл Хокон — человек жестокий и скорый на расправу. Я не знаю, что ждёт нас завтра…

Дверь вновь распахнулась, и гулкий мужской бас оборвал их разговор:

— Леди Мойра, отец требует вас к себе. Я должен немедленно сопроводить вас.

Шорох тяжёлых юбок и удаляющиеся шаги возвестили о том, что я снова остался один. Но теперь тишина давила на меня сильнее любой боли.

«Серьезно? Леди?» — эта мысль эхом отозвалась в моём сознании, и в тот же миг плотину прорвало. Перед глазами закружился безумный калейдоскоп образов, словно кто-то включил старый проектор с обрывками киноленты. Моя прошлая жизнь и судьба какого-то чужого, пугающего человека сплелись в один узел.

Это было похоже на фильм «Викинги» с Кирком Дугласом, который я в своё время смотрел раз десять. Но теперь это не было кино.

Десятый век. Эпоха железа и крови. Время, когда небо застилал дым пожарищ, а единственным законом была сталь. И тот, чью память я сейчас невольно примерял на себя, был далёко не героем. Ярл, сын датского короля и младший брат нынешнего конунга... Он не знал слова «милосердие». Жестокий, беспринципный зверь, оставлявший после себя лишь пепел и вдов.

В памяти вспыхнули обрывки: свист топоров, крики детей, треск горящего дерева. А затем — она. Женщина, чей образ обжёг даже мою очерствевшую память. Глаза цвета васильков в утренней росе и волосы, отливающие рыжим золотом... Священник, торопливо бормочущий слова обряда. Сцепленные руки. Навязанный брак. Плеть… и внезапный, ослепляющий удар в висок, оборвавший всё.

«Так вот почему Свейн что-то подозревает», — пронеслось в голове. Мой предшественник — тот, кем я теперь походу являюсь — был редкостным мерзавцем. И если я сейчас просто открою глаза и скажу «Привет, я изменился», мне вряд ли поверят. Скорее, добьют, пока я не успел встать или отправят на костёр.

«Неужели эти ребята-кришнаиты были правы?» — мелькнуло в голове среди затихающего гула. Реинкарнация? Если так, то судьба подкинула мне самую паршивую роль из всех возможных. Я заперт в теле монстра, которого все вокруг — включая собственную жену — имеют полное право ненавидеть.

«Значит, не дурка...» — эта мысль принесла странное, почти болезненное облегчение. Для безумия всё вокруг было слишком осязаемым: спёртый запах комнаты, привкус крови во рту и холод, пробирающий до костей.

«Главное — не забыть, кто я на самом деле», — эта мысль стала моим якорем в океане чужой памяти.

Я — Анатолий Хоконов. Мне пятьдесят четыре. Я прожил честную, хоть и непростую жизнь в Сортавале, лечил зверей в своей клинике и надеялся на спокойную старость. До того самого проклятого дня осенью девяносто седьмого, когда холодная сталь ножа наркомана в моём кабинете поставила точку в моей земной биографии.

Но корни мои уходили гораздо глубже карельских лесов.

Перед глазами всплыло лицо деда — единственного человека, который заменил мне всех. Он был лесничим, суровым, как сами скалы Ладоги. Только перед смертью он открыл мне правду, которую хранил почти тридцать лет. Я родился в 1943-м, в аду концлагеря. Моя мать, измученная и больная, встретила там человека, который стал моим отцом. Датчанин, солдат вермахта, кормивший псов, но сохранивший в себе искру человечности. Он подкармливал её, рискуя головой, пока его не арестовали за «осквернение расы».