— Сколько за этих? — продолжала женщина. — Двух возьму сразу, если уступишь.

— Серебро вперёд, — сказал мужчина. — И без нытья.

Раздался звон — монеты. Я закрыла глаза.

И тут шаги остановились прямо у моей двери.

— А это что у тебя тут? — спросила женщина, и в её голосе появилась жадная заинтересованность. — Каморка-то заперта… Эй, Кривонос, а там кто?

Я почувствовала, как сердце ударилось о рёбра.

Наступила короткая пауза — такая, что в ней можно было утонуть.

— Это тебя не касается, — резко ответил мужчина, которого назвали Кривоносом. — Если хочешь и дальше коптить собой небо, одноглазая Хельга, не суй нос куда не просят.

— Ох, какие мы грозные, — фыркнула она. — Значит, дорогое у тебя там. Или опасное.

— И то, и другое, — отрезал он.

Я услышала, как она хмыкнула, отступая на шаг.

— Ладно, ладно… — протянула Хельга. — Но запомни, Кривонос: всё, что на корабле, рано или поздно найдёт своего покупателя.

Шаги удалились. Голоса стихли. Остался только плеск воды и мой собственный страх, стучащий в висках.

Я сидела в темноте, дрожа, и впервые по-настоящему поняла, насколько тонка грань между тем, кем ты была вчера… и тем, чем тебя могут сделать завтра.

Хокон.

Вот и берег.

Он восстал из седой пелены тумана внезапно и неумолимо — приземистый, свинцово-серый, придавленный к самой воде низким, ледяным небом. Камни у кромки прибоя чернели глянцевым блеском, и скользкие путы водорослей цеплялись за их выступы, словно запёкшаяся кровь на старых шрамах земли. Север не пел гимнов и не расстилал шелков; он встречал нас своим извечным суровым безмолвием и дыханием хладной бездны. Мне это нравилось.

— Знатный улов… — пробормотал я, глядя на драккар. — За ненужных родственничков.

Пленники сидели сгорбившись, связанные, притихшие. Кто-то ещё смотрел исподлобья, кто-то уже опустил голову. Таких я знал: первые ломаются громче, вторые — быстрее.

Я поднял взгляд — и выругался сквозь зубы.

— А это ещё что…

На воде, чуть в стороне, стояли драккары Свейна. Узнаю их издалека — по резным носам, по строю, по тому, как уверенно они держатся даже на стоянке.

— Опять будет поучать, — буркнул я. — Конунг, будь он неладен.

Я сплюнул за борт.

— Нет. Я своё заслужил. Девок. Мёда. И тишины.

Я резко обернулся к кормчему.

— Сворачиваем в малую бухту.

— Но, ярл…

— Я сказал — в малую, — отрезал я. — Быстро.

Мы вошли туда, куда и входить-то было стыдно после удачного набега. Узкая бухта, прижатая скалами, несколько жалких домишек, дымок над крышами, грязь под ногами. Не порт, не город — приют для тех, кого забыли боги.

— Тьфу, — скривился я. — Не то, о чём мечтаешь после крови и серебра.

Мы причалили. Я сошёл на берег первым, сапоги сразу утонули в мокром песке.

— Пленников — по ямам, — приказал я. — Кто не влез — в сарай. На цепь. Без разговоров.

— Есть, ярл!

Людей растащили быстро. Крики были короткие — мои воины знали, как делать это без лишнего шума.

Я огляделся — и вдруг остановился.

— Стоп…

В стороне, у самой кромки деревеньки, стоял грубехус — домик, который я знал слишком хорошо. Кривые стены, низкая крыша, дверь, перекошенная, как старый глаз.

— Домик одноглазой Хельги, — усмехнулся я. — Ну надо же. Забыл…

Я прищурился.

— А если тут есть кто свежий…

Мой взгляд скользнул дальше — к драккару, стоящему чуть поодаль.

— Кривонос, — пробормотал я. — Ульф Кривонос.

Рабынь он возит. Всегда возит. Значит, где рабы — там товар. Где товар — там интерес.

Я махнул рукой.

— Команде — на берег! Пленников распределить. Готовиться к вечерней пирушке!

— Мёд достать? — крикнул кто-то.

— Всё достать, — ответил я. — Сегодня ночь длинная.

Я пошёл к грубехусу Хельги широким шагом, не оглядываясь. Доски под ногами скрипели, чайки орали над бухтой, а ветер нёс запах дыма, рыбы и чужой жизни.

И я думал только об одном: пусть Свейн учит королей, а я — возьму то, что считаю своим.

Я вошёл к одноглазой без стука. Дверь отозвалась глухим скрипом, и тёплый, тяжёлый воздух ударил в лицо — дым, жир, старая влага и варёное мясо.

— Мне лучшую комнату, — сказал я, стряхивая с плаща солёные брызги, — и женщину. Чистую. Такую, как я люблю.

Хельга сидела у очага, поджав ногу, её единственный глаз блестел в полумраке, как мокрый камень.

— Комната, сынок, для тебя всегда найдётся, — протянула она сипло. — А вот свежих девок не осталось. Кривонос уж третий день как на рейде стоит, всех, кого у него купила, уже не по разу… хи-хи….и не по два…

Я скривился.

— Тогда ту, что получше, — бросил я. — И мёд. И жратву. Быстро.

Она поднялась, прихрамывая.

— Слушаюсь, господин.

Домик был низкий, тёмный, будто вросший в землю. Стены — из грубо подогнанных брёвен, закопчённых до чёрноты. Вдоль них, на лавках и прямо на полу, сидели женщины — взрослые, молчаливые, с опущенными головами. На шеях — железные ошейники, холодные и тяжёлые, с кольцами, потёртыми от цепей. Они не смотрели на меня — и это было правильно.

Пахло мясной похлёбкой, луком, старым потом и дымом. В котле у очага медленно булькало варево — густое, с плавающими кусками мяса и кореньев. Рядом лежали лепёшки из ячменя, тёмные, жёсткие, и бочонок с мёдом, запечатанный смолой.

— Накрывай, — сказал я. — И не суетись.

Меня провели в лучшую комнату — если это можно было так назвать. Там было чище и теплее. Пол устлан шкурами — медвежьей и оленьей, стены задрапированы мехами, чтобы не тянуло сквозняком. У стены — широкая лежанка, заваленная овчинами; над ней — рогатый шлем и щит, оставленные кем-то на память или в уплату.

Я сел, вытянув ноги, и впервые за долгие дни почувствовал, как усталость наваливается всей тяжестью. Снаружи слышались голоса моих людей, звон посуды, смех — вечер обещал быть шумным.

Хельга поставила передо мной миску с похлёбкой, хлеб и кубок мёда.

— Девку приведу, — сказала она. — Получше, покрасивше.

— Приводи, — ответил я и взял кубок.

Мёд был крепким и тёплым. Я сделал большой глоток и подумал, что море сегодня отпустило меня — хотя бы на эту ночь.

Хельга вернулась быстро. Слишком быстро — и это уже было дурным знаком.

Она втолкнула девку вперёд, и та остановилась у порога, не поднимая глаз. Свет очага выхватил её лицо — заученную покорность, слишком знакомую походку, следы прежней жизни, от которых не отмоешься ни водой, ни страхом.

Во мне что-то оборвалось.

— Вон, — сказал я сначала тихо.

Женщина не поняла — или сделала вид, что не поняла.

Тогда ярость рванула меня, как сорванный парус. Я вскочил, схватил плеть — кожаную, тяжёлую, ещё пахнущую солью и потом. Она свистнула в воздухе, не касаясь никого, но звук был таким, что стены будто вздрогнули.

— ВОН! — заорал я.

Девка исчезла, словно её и не было — тень, ускользнувшая в щель. Я повернулся к Хельге. Одноглазая стояла, сжав губы, но я видел: она испугалась.

— Это не девка, — сказал я, наступая на неё. — Это падаль, пережёванная чужими руками. Ты решила смеяться надо мной?

Я поднял плеть.

— Следующая, кого я ею угощу, будешь ты, старая ведьма. Будешь не одноглазой, а безглазой.

Молчание стало густым, как дым. Хельга вдруг осела, словно подрубленная, и заговорила быстро, сипло, не поднимая взгляда:

— Подожди… подожди, ярл… Не губи… Есть… есть ещё.

Плеть дрогнула в моей руке.

— Говори.

Она облизнула губы.

— Ульф Кривонос… — прошептала она. — У него на драккаре… тайная комната. Не для всех. Дверь всегда закрыта. Он никого туда не пускает. Ни меня, ни своих.

Я замер.

— И кто там? — спросил я медленно.

Хельга подняла глаз — один, мутный, но живой.

— Не знаю, — сказала она. — Но если Кривонос прячет… значит, вещь дорогая. Или опасная. А может — и то и другое.

Плеть медленно опустилась.