В комнате снова стало тихо. Только огонь потрескивал, да где-то снаружи смеялись мои воины — грубо, пьяно.

Я отвернулся к стене, к шкурам, к теням.

Иногда ярость — лишь дверь. А за ней — тайна, которая стоит больше, чем кровь.

День стоял серый, холодный, но живой. Берег гудел, как растревоженный улей: вытаскивали бочки с мёдом, тащили туши, рубили дрова, смеялись, перекликались. Готовились к пиру и попойке, будто кровь и море — лучшая приправа к веселью.

Я свистнул — коротко, резко.

Орм и Бьёрн появились сразу, отряхивая руки от грязи. По лицам их было видно: скучали, ждали дела.

— Со мной, — сказал я. — На драккар Ульфа.

Мы шли открыто, не таясь. Днём прятаться — значит вызывать вопросы. Драккар Кривоноса стоял чуть в стороне от прочих, будто сторонился общего веселья. Это мне не понравилось сразу.

Самого Ульфа не было.

Зато были вёрдры — пятеро. Стояли плотно, плечом к плечу, у середины палубы. Руки на топорах, глаза — злые, настороженные. А за ними — дверь. Не обычный люк, а настоящая дверь, окованная железом. Чуждая кораблю, как ложь среди правды.

— Дальше не ходи, Хокон, — сказал один. — Здесь не для тебя.

— На моём берегу мне всё для меня, — ответил я.

Они двинулись первыми.

Орм ударил щитом, Бьёрн сбил одного с ног, я пошёл прямо, не останавливаясь. Железо лязгнуло, дерево хрустнуло. Один получил рукоятью в лицо и осел, другой завыл, схватившись за руку.

— Стойте! — крикнул третий, отступая. — Вы не понимаете, что тут!

— Так объясни, — сказал я, переводя дыхание.

— Ценный груз! — выкрикнул он. — И опасный! Приказ… приказ конунга Свейна!

Имя брата повисло в воздухе, как нож.

Я остановился.

— Свейна? — переспросил я тихо.

— Да… — он кивнул, глядя на меня снизу вверх. — Если ты откроешь — будет беда. Для всех.

Я посмотрел на дверь. Потом — на ключ у него на поясе.

— Беда, — сказал я, — уже здесь.

Он попытался отступить. Не успел. Орм ударил его в живот, я рванул связку ключей. Последний из вёрдров упал на колени, зажимая разбитое лицо.

— Мы клялись… — прохрипел он.

— Все клянутся, — ответил я. — Пока не больно.

Палуба была в беспорядке — кровь, сбитые щиты, тяжёлое дыхание. Море плескалось рядом, равнодушное, как судья, который всё видел и всё уже решил.

Вокруг по берегу смеялись, таскали мёд, спорили о мясе. День шёл своим чередом. Никто не смотрел сюда.

Я подошёл к двери.

Ключ был тёплым от чужой руки.

— Ну что ж, брат, — сказал я сквозь зубы. — Посмотрим, что ты от меня прячешь.

Железо провернулось в замке.

В каморке, в самом мрачном и зловонном углу, куда не проникал даже скудный свет факела, притаилось существо, в котором с трудом можно было узнать человеческий облик. Это был комок нищеты и отчаяния: молодая девушка, чьё некогда пышное платье из тонкого сукна превратилось в грязные лохмотья, пропитанные морской водой. Её волосы, цвета некогда благородного золота, теперь казались грязно-рыжими, свалявшимися прядями, скрывавшими лицо, перепачканное засохшей кровью.

Я шагнул внутрь, и тяжёлый запах трюма ударил в ноздри.

— И это — «ценный груз»? — мой хохот эхом отразился от дубовых шпангоутов, и верные побратимы тут же подхватили его издевательским лаем. — Похоже, везли не дочь лорда, а морского чёрта!

— Наверное, еще невинна, как агнец, — предположил из-за моей спины рыжий Орм, потирая заросший подбородок.

— Это ненадолго, клянусь молотом Тора! — отозвался Бьёрн, и сальные смешки заполнили тесное пространство.

Я не стал церемониться. Шагнув вперед, я рывком поднял её с грязных досок. Она была лёгкой, как испуганная птица, но в её теле чувствовалось напряжение тугой струны. Я перебросил её через плечо, точно мешок с овсом, и потащил вверх по трапу, мимо гогочущих воинов, прямо к хижине старой Хельги.

— Эй, карга! — крикнул я, сбрасывая ношу на лавку. — Отмой эту замарашку. Вели дать ей чистое платье из тонкой шерсти и приведи в мои покои. Я хочу видеть, за что мы проливали пот.

Девица вдруг опомнилась. С яростью дикой кошки она вцепилась мне в руку, пытаясь вырваться, но в Еллинге быстро учат смирению. Свист короткой плети в руках надсмотрщицы рассёк воздух, и два резких удара по спине мгновенно утихомирили строптивую пленницу. Она вскрикнула, обмякнув, и лишь искры ненависти в глазах, сверкнувшие сквозь грязь, говорили о том, что дух её еще не сломлен.

— Помни, ты здесь рабыня, а не госпожа, — прошептала ей на ухо Хельга.

Я шагнул в сторону, предоставив старой Хельге усмирять этот дикий комок ярости и грязи. Прежде чем дверь захлопнулась, девчонка вскинула голову, и наши взгляды столкнулись, точно два клинка. В этом взоре, сверкнувшем из-под спутанных прядей, я прочел гремучую смесь: ледяную ненависть, парализующий страх и… силу. Несгибаемую, подлинную стать, которую не вытравить ни трюмной вонью, ни ударами плети.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. Моя первая ошибка — принять её за безликий «товар» — обернулась предвкушением иного рода. Теперь я видел: под слоем сажи и лохмотьев пульсирует живой дух и надменное достоинство истинной леди. А я, видит Один, всегда любил ломать именно сильных, наблюдая, как благородная гордость медленно тонет в неизбежном подчинении моей воле.

Дверь моих покоев отворилась с тихим, вкрадчивым скрипом, и Хельга, ворча что-то под нос, вытолкнула пленницу вперед. Я сидел у очага, затачивая кинжал, и не сразу поднял голову, ожидая увидеть всё ту же замарашку, только чуть причёсанную.

Но когда я взглянул на неё, сталь выпала из моих рук, звякнув о каменные плиты.

Передо мной стояла женщина, чья красота ударила мне в самое сердце — резче, глубже и больнее, чем любой вражеский клинок в открытом бою. Хельга смыла с неё деготь и копоть, и под слоем грязи обнаружилось лицо такой чистоты и изящества, что у меня перехватило дыхание. Кожа её, бледная и нежная, точно первый подснежник, сияла в неверном свете факелов. Те лохмотья, что я видел на драккаре, исчезли; теперь на ней было платье из плотной тёмно-синей шерсти, которое облегало её фигуру, подчеркивая каждую линию — округлые плечи, высокую грудь, пышные бёдра и тонкую талию. Я смотрел на неё и видел, как обманчиво было моё первое впечатление. Она не была хрупкой тростинкой, готовой сломаться от ветра; она была статной и крепкой, как молодая липа в цвету, и эта женственность, проступающая сквозь юные черты, будила во мне необузданную страсть и желание.

Но больше всего меня поразили волосы. Те самые «грязно-рыжие» пакли превратились в тяжёлые волны расплавленного червонного золота. Они каскадом падали на её плечи, отливая медью и солнечным светом даже в полумраке комнаты.

Она не опустила взгляда. Несмотря на следы плети, которые, я знал, жгли её спину под тканью, девушка стояла прямо, вскинув подбородок с достоинством. Глаза её, цвета грозового неба, сверкали из-под длинных ресниц не страхом, а вызовом.

Я поднялся, чувствуя, как внутри закипает странная, незнакомая мне доселе смесь ярости и восхищения. Ломать такую женщину одно наслаждение…

Я сделал шаг вперед, и тяжёлые тени от очага метнулись по стенам вслед за мной. Вблизи она казалась еще более невозможной: аромат мыла и свежести боролся с терпким запахом разогретого камня. Я протянул руку — медленно, как охотник к раненой лани, — и кончиками пальцев коснулся тяжёлой золотой пряди на её плече. Шёлк волос оказался живым и тёплым, он буквально обжёг мою кожу.

— Так вот какие сокровища прячут в грязи трюмов, — прохрипел я, глядя, как вздымается её пышная грудь под тугой шнуровкой платья. — Такую добычу не возвращают за выкуп.

Она отшатнулась. Я кожей почувствовал исходящее от неё возмущение. Её округлые бёдра и статная, налившаяся юной силой фигура придавали ей вид королевы, даже здесь, в моей власти.

— Мой отец платит серебром за верность и сталью за предательство, — голос её не дрогнул, хотя я видел, как пульсирует жилка на её нежной шее. — Ты видишь перед собой не «добычу», дан. Ты видишь Гэллоуэй. И если ты коснёшься меня без чести, цена этого касания будет выше, чем стоит вся твоя Дания.