Под умывальником примостилась медная чаша с отверстием в донце, через которое струйки убегали в спрятанное под столиком ведро.

— Позже мастера сделают ещё лучше, — рассуждал Хокон, не замечая моего оцепенения. — Сейчас мои даны куют для меня титан. Вода будет прогреваться сама и течь тёплой прямо здесь.

Он произносил эти невероятные слова — «титан», «тёплая вода» — с такой непоколебимой уверенностью, словно ведал тайны небес. Я лишь молча смотрела на него, не находя слов. Всё это казалось непостижимым, невозможным… и бесконечно прекрасным в своей заботе.

Я невольно улыбнулась, баюкая в душе эти воспоминания. Удивительно… как много в этом суровом воине оказалось заботы — о нашем ещё не рождённом дитя и обо мне. Сколько тайных знаний хранит его разум, сколько умений таят его руки?

Я медленно провела кончиками пальцев по прохладному боку медного умывальника. И вдруг, точно тихий шёпот, поднявшийся из самых глубин памяти, в голове зазвучали слова старого волхва:

«Дважды ушедший за грань…

И дважды рожденный…

Тот, кто, воскреснув, удивит собою…

И станет твоею судьбою…»

Сердце внезапно сжалось, пропустив удар. Я замерла, боясь шелохнуться. Это пророчество всегда тревожило мой сон, казалось туманным и пугающим, но теперь… теперь у этих слов… Что теперь?..появилось лицо?

Я прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами неистово и тревожно колотится сердце.

— Что же это значит?.. — сорвался с губ едва слышный шёпот.

Ответа не было, лишь тишина старых стен вторила моему вопросу. Но в следующий миг покой был нарушен: из коридора донеслись уверенные шаги, приглушённые голоса и тяжёлый плеск.

Дверь распахнулась, впуская слуг. Они осторожно внесли массивную дубовую лохань для купания, а следом — ещё двоих с вёдрами, над которыми клубился густой белый пар.

— Осторожнее… сюда ставьте… — негромко распоряжался один из них.

Лохань заняла своё место у камина, вода с сочным звуком ударилась о деревянные стенки. Комната вмиг наполнилась уютом, пахнущим распаренным деревом и влажным теплом.

Я глубоко вздохнула. Похоже, сегодня омовение пройдет по старинке, без хитрых приспособлений моего мужа. Но на губах снова заиграла улыбка. В этом доме менялось всё: от уклада в амбарах до самой моей судьбы. И я чувствовала — это только начало.

Я сидела у небольшого столика, неспешно расчёсывая влажные волосы. После купания они сделались тяжёлыми и удивительно послушными, отливая золотым блеском в свете свечей. Крупные капли воды всё ещё лениво скользили по густым прядям, исчезая в складках белоснежного льняного полотенца, наброшенного на мои плечи.

Передо мной на столе высилась медная пластина, старательно начищенная служанками до гладкого сияния. В её золотистой поверхности я видела своё отражение, призрачное и чуть размытое, словно укрытое лёгкой предрассветной дымкой.

Я долго всматривалась в собственные черты. Горячая вода оставила на щеках нежный румянец, а глаза в полумраке комнаты казались необычайно прозрачными и светлыми, отражая мои затаённые думы.

Тишина комнаты мягко расступилась, когда дверь бесшумно отворилась. Я подняла взгляд на медное отражение и увидела, как в спальню входит Хокон.

«Мой муж…» — эта мысль, внезапная и глубокая, заставила сердце пропустить удар, а щёки — вспыхнуть жарким румянцем.

Он тоже только что оставил купальню. Его густые рыжие волосы, потяжелевшие и потемневшие от влаги, рассыпались по плечам, а несколько непослушных прядей прилипли к вискам. Одинокие капли воды поблёскивали на шее и широкой груди, видневшейся в вырезе распахнутой рубахи. В неверном свете камина он казался ещё монументальнее, чем обычно — огромный, исполненный скрытой мощи и какой-то первобытной, торжествующей жизни. Медь его небольшой бородки отливала багрянцем, а взгляд, обычно стальной, теперь стал тёмным и удивительно тёплым.

Он подошёл ко мне — неспешно, почти бесшумно, но я почувствовала исходящий от него жар ещё прежде, чем он остановился рядом. Хокон протянул руку и бережно, едва касаясь, перехватил кончики моих волос. Он поднёс их к своему лицу, прижал к щеке и на мгновение прикрыл глаза, словно вдыхая аромат.

— Давно хотел это сделать… — пророкотал он вкрадчиво.

Я замерла, боясь разрушить это мгновение. Он едва заметно улыбнулся, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение:

— Это же чистейший липовый мёд.

От этого сравнения я окончательно зарделась; лицо обдало таким жаром, что захотелось немедленно спрятаться. А Хокон продолжал смотреть на мои пряди с тихим, благоговейным удовольствием, будто держал в руках бесценное сокровище, которое наконец-то по праву принадлежит ему.

Его взгляд скользнул к начищенной медной пластине на моём столике. Хокон нахмурился, и между его бровей пролегла глубокая складка.

— Так… — протянул он с явным недовольством. — И с этим убожеством тоже придётся что-то решать.

Я удивленно обернулась к нему:

— О чём ты? Отражение вполне ясное.

Он пренебрежительно кивнул на медь, в которой наши фигуры казались лишь золотистыми тенями.

— Тебе нужно настоящее, чистое зеркало. Из стекла и серебра.

Я вновь перевела взгляд на туманный блеск пластины. «Зеркало?.. Разве бывает иное?»

Хокон уловил моё замешательство и коротко усмехнулся, касаясь моей щеки тыльной стороной ладони.

— Не бери в голову, рыбонька моя. Я знаю, как его сотворить, — он пожал плечами, и его голос на мгновение стал задумчивым. — Просто… не всё сразу. В один день мир не перекроишь.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула такая серьёзность, что у меня перехватило дыхание.

— Но такую красоту, как твоя, — тихо, почти интимно произнёс он, — должно отражать лишь безупречное стекло.

Я не до конца понимала, о каких заморских диковинах он толкует. Какое ещё «стекло»? Чем плоха привычная медь? Но, глядя в его спокойное лицо и чувствуя исходящую от него непоколебимую уверенность, я вдруг осознала одну простую вещь.

Мой муж знает то, что недоступно остальным. И он сделает это — ради меня.

Если он сказал, что так будет лучше — значит, так тому и быть. Я вдруг поймала себя на удивительной мысли: я верю ему. Просто и безоговорочно верю.

Хокон взял меня за руку. Его ладонь, огромная и горячая, почти полностью скрыла мою тонкую кисть. Он легко помог мне подняться со стула, и я почувствовала, как сердце пустилось вскачь, ударяя в рёбра.

Он повёл меня к кровати. К той самой необъятной кровати, что ещё днем казалась мне лишь венцом мастерства Фроде, а теперь внушала безотчётную робость. Перед самым краем ложа я замерла. Легкая дрожь пробежала по телу, во рту пересохло, а дышать стало непривычно трудно.

Хокон не пропустил этого движения. Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни тени насмешки или грубого нетерпения — лишь спокойная, обволакивающая внимательность. Он медленно поднял руку и самым кончиком пальца очертил линию моей скулы. Так осторожно, словно боялся повредить крыло бабочки.

— Ну что ты, рыбонька моя… — приглушённо проговорил он.

Его голос окутывал мягкостью, почти лаской.

— Не бойся. Я не трону тебя против воли.

Он едва заметно улыбнулся, стараясь разогнать мои страхи:

— Мы будем просто спать рядом. Хорошо?

Не найдя в себе сил ответить вслух, лишь едва уловимо кивнула, чувствуя, как комок в горле начинает медленно таять.

Я осторожно опустилась на постель у самого края, словно стремясь оставить ему всё остальное пространство огромного ложа. Упругие матрасы мягко подались под моим весом. Сложив руки на груди, я всматривалась в густую темноту спальни, слушая, как гулко и часто бьётся в рёбрах сердце.

Послышались негромкие шаги — Хокон обошёл кровать с другой стороны. Тихий, глубокий вздох, и матрас снова едва заметно прогнулся, когда он лёг рядом.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Я замерла, боясь даже вздохнуть, но внезапно почувствовала прикосновение. Его рука легла мне на живот — большая, сильная, горячая, но удивительно бережная. Он принялся медленно, едва ощутимо поглаживать меня, и в этом жесте было столько нежности, будто он ласкал не меня, а наше будущее дитя.