Поздними осенними вечерами, когда на поля опускался густой, как молоко, туман, а в замке один за другим гасли огни, к домику скользила тёмная тень. Иногда Ангус приходил первым, иногда его уже ждала Элли. Но чаще он отправлял в замок босоногого мальчишку с короткой запиской.

— Шепни леди, — наказывал он, вминая кусочек монеты в грязную ладонь посыльного, — что я жду её в нашем месте.

И Элли, едва получив весть, летела туда, не разбирая дороги. Укутанная в тёплый плащ, она напоминала преданную собачонку, истосковавшуюся по ласке сурового хозяина.

В хижине всегда стоял тяжёлый дух сырости, прелой древесины и горького дыма. Ангус разводил в каменном зеве очага крохотный огонь, едва способный разогнать ночной холод, и замирал в ожидании.

Когда Элли вбегала в комнату, задыхаясь от быстрого бега, он широко раскрывал объятия.

— Наконец-то, красавица моя… — рокотал его медовый голос, в котором сквозила ленивая небрежность. — Я уже грешным делом подумал, что ты остыла ко мне.

— Я не могла не прийти… — выдыхала она, прижимаясь к его груди.

Поначалу их встречи тонули в лихорадочной страсти и шёпотах, от которых, казалось, должны были покраснеть даже прогнившие стены старого дома. Но как только пламя в очаге начинало подергиваться серым пеплом, а дыхание становилось ровным, Ангус заводил иную речь.

Речь о мести.

Однажды, когда осенний ветер с особенной яростью бился в рассохшиеся ставни, Ангус притянул её к себе. Его голос, обычно мягкий, стал острым и холодным:

— Пора действовать, Элли. Слишком долго эта мерзавка упивается своим фальшивым счастьем.

В глазах девушки вспыхнул недобрый огонь.

— Что ты задумал?

Ангус криво усмехнулся, глядя на пляшущие тени в очаге.

— Есть травы… от которых женское чрево пустеет. Ты ведь вхожа в её покои?

— Бываю там каждый день, — медленно кивнула Элли.

— Подмешай их в её питье. Всего щепотку.

Он произнёс это с пугающим спокойствием, будто рассуждал о капризах погоды.

— После такого отвара плод не удержится, — продолжал он вкрадчиво. — А без наследника её положение в замке станет шатким, как этот гнилой дом.

Элли на мгновение задумалась, слишком хорошо зная коварную силу этих трав и ту мучительную боль, что они приносят. Но на её губах расцвела змеиная улыбка.

— Мне это по душе.

Ангус нежно погладил её по щеке, любуясь её жестокостью.

— Но это лишь начало. Нужно извести и её мужа.

— Хокона? — шёпотом переспросила она.

— Да. Яд сделает его кротким, как овечка, и отправит в могилу.

Элли нахмурилась, пытаясь разглядеть финал этой кровавой игры.

— А что потом?

Ангус заговорил с лихорадочным воодушевлением, рисуя перед ней картины их общего триумфа:

— Тогда я явлюсь к Мойре как спаситель. Её отец, сломленный горем, не посмеет возразить против нашего союза. А когда я стану законным хозяином Гэллоуэя… — он сделал паузу и ледяная усмешка тронула его губы. — Тогда можно будет отправить вслед за мужем и её саму.

Элли подняла на него пытливый взгляд, в котором сквозило сомнение:

— И что же дальше?

Ангус рассмеялся, заглушая её вопросы ласками и горячими поцелуями.

— А дальше я женюсь на тебе, моя прекрасная Элли. Разве ты можешь во мне сомневаться?

Первая часть плана грела её чёрное сердце: мысль о падении Мойры была слаще любого вина. Но всё, что шло следом, внушало ей смутную тревогу. Однако она молчала, не спеша открывать Ангусу свою главную тайну. В её памяти, точно набат, гремели слова брата Отрика: «Корова должна отелиться… иначе на кол».

Ночь за ночью они возвращались в эту заброшенную хижину. Там, под заунывный вой ветра и скрип ветхих балок, рождались всё новые козни. Их заговор плёлся до самых первых петухов, пока бледный, холодный рассвет не начинал сочиться сквозь чёрные когти лесных деревьев.

Брат Отрик.

Брат Отрик размеренно мерил шагами свою келью, спрятав зябнущие кисти рук в широких рукавах тёмного одеяния. Каменные стены дышали могильным холодом, узкая бойница окна цедила тусклый осенний свет, а за пределами замка глухо и надрывно выл ветер, гоняя по двору мёртвую листву.

Он замер у стола и, тяжело опершись на него ладонями, мрачно уронил в пустоту, словно невидимому собеседнику:

— Нет… всё должно было быть иначе. Совсем не так.

Священник раздражённо провёл тонкими пальцами по лбу, пытаясь унять пульсирующую тревогу. Лорд Амлайб больше не искал его расположения. Отрик чувствовал это кожей: старый мормэр смотрел на него с безупречной вежливостью, за которой скрывался лёд — слишком прочный для того, кто привык внимать советам духовного наставника.

— Он не простил… — едва слышно прошелестел Отрик.

Перед глазами некстати всплыло воспоминание о судилище в Стаффорд-Буре. Лицо Амлайба, искажённое гневом и болью, его суровый, обвиняющий взгляд.

— Да, он так и не простил мне того дня.

Отрик вновь заходил по комнате, и в его голосе прорезалось острое раздражение:

— Неблагодарный старик! Если бы не моя воля, если бы не мой суд и вовремя сказанное слово, та зала захлебнулась бы в крови. Я спас их от бойни, а получил лишь холодное презрение.

Он остановился у окна, вглядываясь в серую мглу.

— Неблагодарный… — повторил он, и в его глазах зажёгся фанатичный, недобрый огонь.

Но куда сильнее его душу грызла иная тревога.

Хокон.

Отрик поморщился, словно от внезапной зубной боли.

— Этот ярл… — он принялся дробно, нервно постукивать пальцами по каменному подоконнику. — С каждым восходом солнца он становится всё подозрительнее.

Задача, возложенная на плечи Отрика самим Свейном, была предельно ясна: обуздать неистовый нрав Хокона и, что важнее всего, дождаться благополучного рождения наследника.

— Всё было взвешено и сочтено… — пробормотал он в пустоту кельи. — Каждая мелочь.

Но усмирять, как выяснилось, было некого. Отрик раздражённо, желчно усмехнулся: этот человек вел себя вопреки всем ожиданиям. Священник слишком хорошо помнил прежнего Хокона — яростного, вспыльчивого воителя, чье благоразумие всегда тонуло в кипящей крови. Именно такого зверя было легко направить по нужному следу.

— А что мы видим теперь? — Отрик в сердцах всплеснул руками. — Суров? Безусловно. Но ни капли прежнего безумства.

Он сокрушённо покачал головой. Хладнокровие и расчётливая рассудительность ярла пугали его куда больше, чем занесённый топор. Но истинное бешенство вызывало другое.

— Его хозяйствование… — выцедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Перед мысленным взором Отрика встали чистые амбары, хитроумные ловушки, новые склады и те диковинные устройства, что даны собирали в своих мастерских.

— Дьявольские придумки! — Отрик почти выплюнул это обвинение, и его кулак с глухим стуком обрушился на столешницу. — Что он там варит в своих чанах? Какие бесовские зелья смешивает?

Священник опасно прищурился. Самым невыносимым было то, что люди внимали каждому слову чужака.

— Половина замка заглядывает ему в рот, точно мессии… — он скривился в гримасе брезгливости. — А должны ловить моё слово. Моё! Брата Отрика!

Он вновь принялся мерять келью шагами, чувствуя себя запертым в клетке.

— И ведь Свейну ничего не сообщишь… — Отрик замер у окна, вглядываясь в свинцовое небо. — До самой весны мы отрезаны от Дании.

Он мрачно хмыкнул, слушая, как ветер бьётся в камни цитадели. Море неистовствовало, шторм шёл за штормом, и ни один драккар не рискнул бы сейчас покинуть фьорды.

— Закрыты пути, — прошептал он, сжимая губы в тонкую нить. — Море запечатало нас здесь.

Несколько мгновений он стоял неподвижно, погружённый в вязкое безмолвие кельи, а затем едва слышно уронил:

— И эта блудница…

Он брезгливо поморщился, точно само имя оставляло на языке горький привкус.

— Элли.

Отрик сокрушенно покачал головой, вспоминая их ночные беседы.

— Слишком уж она себе на уме, — он тяжёло, натруженно вздохнул. — Как бы эта девка не сорвалась с поводка и не выкинула чего-нибудь безрассудного раньше срока.