У загонщиков и копейщиков в руках замерли рогатины — массивные древки с широкими калёными лезвиями. Это было оружие для последнего, самого опасного броска, когда раненый зверь идёт напролом, ослеплённый яростью. На поясах у многих тускло поблескивали короткие мечи — тяжёлые, с широким долом, приспособленные для сокрушительного удара в тесноте лесной чащи.

Но подлинная власть на этой охоте принадлежала псам.

Их было великое множество: поджарые, с глубокой грудью и чуткими ноздрями. Псы нетерпеливо рвали сворки, чуя в морозном воздухе пьянящий след крупного зверя, и их азартный лай хриплым эхом катился под сводами леса.

Едва последние приготовления были завершены, ловчие распределили людей. Передовой отряд лучников бесшумно растворился в чаще задолго до начала основного гона. Они заняли позиции в засадах у узких распадков, на кромках оврагов и вдоль заросших троп, которыми зверь обычно уходит от преследования.

Там они затаились. Неподвижные, точно каменные изваяния, воины слились с заснеженным лесом, чутко внимая каждому вздоху замершей природы.

В глубине леса тем временем развернулся большой загон.

Десятки людей растянулись широкой цепью, прочёсывая чащу. Вместе с ними шли псы, едва сдерживаемые на сворках. Загонщики медленно продвигались вперёд, наполняя морозный воздух криками и глухими ударами палок по древесным стволам. Поначалу лес лишь безучастно откликался им гулким эхом, но вскоре тишина взорвалась сухим треском валежника.

Из зарослей, точно мимолетная тень, вымахнула косуля. Грациозным прыжком она преодолела поваленное дерево и в мгновение ока растворилась между заснеженными стволами. Следом, взрывая сугробы, поднялся благородный олень — величественный зверь с короной ветвистых рогов. Он нёсся сквозь чащу, высоко вскидывая ноги, а его горячее дыхание вырывалось из ноздрей облаками белого пара.

Но истинным владыкой этих лесных дебрей оставался вепрь.

Старый секач с яростным хрипом вырвался из ельника, разметая снежную пыль. Его маленькие глазки полыхали неприкрытой злобой, а из пасти угрожающе скалились желтоватые клыки. Гончие, почуяв кровь и азарт, с неистовым лаем бросились за ним. Лес мгновенно наполнился хаосом погони: звон охотничьих рогов смешивался с гомоном людей и захлёбывающимся лаем свор.

Сам лорд Амлайб в окружении именитых гостей следовал за загоном верхом. Они правили конями, распоряжаясь охотой и зорко наблюдая за каждым движением загонщиков.

И именно тогда произошло событие, о котором в этих краях будут вспоминать ещё очень долго.

На заснеженном пригорке, среди редких, заиндевелых сосен, внезапно возник исполинский силуэт.

Это был сохатый. Редкий гость в здешних краях, чей род в эту суровую эпоху ещё теплился в потаённых дебрях северных лесов. Лось замер лишь на миг, точно изваяние из тёмного камня. Высокий, могучий, с тяжёлыми, лопастистыми рогами, напоминавшими узловатые ветви векового дуба. Его горячее дыхание вырывалось из ноздрей густыми клубами пара, а длинные, сухие ноги казались созданными для бесконечных странствий по нехоженым тропам.

Зверь бросил быстрый, полный дикой мощи взгляд на преследователей и растворился в чаще так же внезапно, как и появился. Но этого мгновения хватило, чтобы разжечь в сердцах воинов азарт.

— Лось! — прорезал лесную тишину чей-то зычный крик.

Трое всадников, не раздумывая, сорвались с места. То были ярл Хокон, его верный побратим Бьёрн и неукротимый Орм. Их кони грудью пошли на сугробы, с хрустом ломая ледяной наст и вздымая снежную пыль.

Сохатый мелькал между стволами призрачным видением: то возникал на долю секунды в просветах, то вновь исчезал в сплетении ветвей, словно намеренно заманивая охотников в самое сердце леса. Чаща становилась всё гуще, звуки большого загона и лай собак постепенно тонули в морозном безмолвии за спиной.

Ослеплённые погоней, всадники не замечали, как лес смыкается за ними. Стало ясно: великий зверь увёл их далеко прочь от основной охоты, в края, где правит лишь тишина и древний лесной закон.

Поначалу погоня сулила лёгкую добычу. Зверь мелькал впереди, дразня всадников в просветах между соснами и корявыми берёзами. Всякий раз, когда охотникам казалось, что сохатый вот-вот окажется на расстоянии броска, он ускользал, словно намеренно заманивая их глубже в ледяное чрево леса.

Снег под копытами коней сделался предательски глубоким и вязким. Морозный воздух обжигал лёгкие, а животные шумно выдыхали густые клубы пара. Лес вокруг стремительно менялся, становясь угрюмым и глухим. Могучие ели смыкались плотной стеной, их тяжёлые лапы, согнутые под гнётом снега, низко нависали над тропой, точно пытаясь преградить путь. Под копытами с костяным хрустом ломались промёрзшие сучья, а в вышине тревожно зашлась криком сорока, почуяв неладное.

Тёмная исполинская тень с рогами-лопатами то и дело возникала впереди, замирала на краткий миг и снова растворялась в сизове мареве чащи, увлекая за собой.

Наконец лес начал редеть, но это не принесло облегчения. Деревья стали ниже, их стволы искривились в уродливых судорогах, а под ногами всё чаще проступала чёрная, незамерзающая жижа. Внезапно чаща расступилась, и перед всадниками открылось безмолвное, бескрайнее болото.

Оно расстилалось до самого горизонта — серое, мёртвое, поросшее островками жёсткого камыша и редкими чахлыми сосенками. Над чёрными окнами воды стлался призрачный туман, и всё вокруг дышало затаённой враждебностью.

А сохатый исчез. Словно его и вовсе не существовало, словно он был лишь мороком, рождённым зимним лесом.

Хокон резко натянул поводья, заставляя коня замереть. Он медленно огляделся, и на его челе залегла глубокая складка.

— Проклятье… — негромко бросил он, и голос его прозвучал непривычно глухо. — Как нас могло занести в эту гиблую глушь?

Бьёрн поравнялся с ним, тяжело переводя дух. Он окинул взглядом мёртвую топь, а затем обернулся к чернеющей за спиной стене леса.

— Чудеса, да и только, — пробормотал он, хватаясь за рукоять меча. — Не помню я этих мест, ярл. Будто не в Гэллоуэе мы вовсе.

Орм молча крутил головой, чутко впитывая звуки. Здесь царила противоестественная тишина — даже ветер, казалось, обходил это проклятое место стороной.

Хокон уже натянул поводья, намереваясь повернуть коня назад, как вдруг его взгляд зацепился за странное пятно среди серых стволов. Чуть в стороне, на самой кромке изреженной рощицы, притаилась старая сторожка. Покосившаяся и почерневшая от сырости, она казалась забытым призраком былых времен. Снежная шапка на её просевшей крыше выглядела тяжёлым саваном, а пустые окна-глазницы таили в себе лишь холодный мрак.

— Смотрите… — едва слышно произнёс Хокон, указывая плетью на хижину.

В тот же миг истерзанная временем дверь со стоном приоткрылась. На пороге возник тонкий, зыбкий силуэт. Высокая женская фигура, облачённая в тяжёлый полуночный плащ, замерла лишь на краткий миг. Глубокий капюшон надёжно прятал её черты, но Хокон кожей ощутил исходящее от неё напряжение — какая-то роковая, гнетущая тайна пригнала эту женщину в столь глухое место.

Незнакомка, не чуя за собой слежки, почти бегом бросилась прочь от крыльца, стремясь поскорее укрыться под сенью леса. Там, за густыми, колючими зарослями терновника, едва змеилась узкая тропа. Женщина нырнула в её спасительную тень и мгновенно растворилась среди заиндевелых деревьев.

Прошло лишь несколько секунд, а от её присутствия не осталось и следа. Она исчезла так же стремительно и необъяснимо, как и тот призрачный сохатый, что заманил их в это гиблое место. Лес снова погрузился в вязкую, мёртвую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием коней.

Хокон первым осадил коня у самого крыльца, которое под тяжестью лет и снега опасно вросло в землю. Почерневшие, изъеденные гнилью доски жалобно скрипнули, а просевшая дерновая крыша, казалось, держалась лишь на честном слове и цепких корнях старого мха.

— Посмотрим, кто здесь пригрелся, — негромко бросил он.