Я усмехнулся.

— И что же он собирается делать со мной?

Отрик выдержал паузу.

— Наблюдать.

— Через тебя?

Он не стал отрицать.

— В том числе.

Несколько секунд мы молчали.

Шахматная партия вышла на середину.

Я медленно встал.

Отрик тоже поднялся.

— Скажи моему брату, своему господину, — произнёс я спокойно, — что я не собираюсь ломать его игру. Иногда просто надо вовремя делится замыслами.

Монах внимательно посмотрел на меня.

— Но?

Я слегка улыбнулся.

— Но и пешкой быть не собираюсь. — Покопавшись в памяти Хокона, я переиначил: —Я не буду простым камнем на доске.

Мы стояли друг напротив друга, разделённые не только столом, но и пропастью несказанных слов. Два человека, запертых в каменном мешке замка, каждый со своими тайнами, тяжёлыми, как могильные плиты.

Отрик наконец медленно кивнул, признавая завершение этого раунда.

— Я передам твои слова, ярл.

Я развернулся и направился к выходу, чувствуя на спине его колючий взгляд. Тяжёлая дверь уже была близко, когда за спиной снова раздался его голос — тихий, но отчётливый, заставивший меня замереть.

— И ещё одно, Хокон.

Я обернулся через плечо.

— Да?

Отрик смотрел на меня с пугающей проницательностью, словно пытался просветить насквозь мою плоть и кости, добравшись до самой сути.

— Если ты действительно изменился… — он сделал паузу, и в его глазах блеснуло нечто, похожее на предчувствие беды или великой славы, — да… конунг прав, — и задумчиво добавил: — тебя действительно сложно просчитать.

Я не удостоил его ответом. Шагнув за порог, я скрылся в холодном коридоре замка, где сквозняки шептали о переменах, которые уже невозможно было остановить.

Факелы горели тускло, и их свет ложился на стены дрожащими пятнами.

Я отсчитал несколько шагов по гулкому коридору, замер у узкого окна и с силой вдавил ладони в шершавый, ледяной камень подоконника. Холод бодрил, вытесняя из мыслей душный одуряющий запах эля и воска.

— Ну и влип ты, Толян… — едва слышно выдохнул я в пустоту.

Внизу, в глубоком колодце двора, бессновался ветер, с сухим шелестом гоняя по камням палую листву. Но в голове всё еще гремело эхо разговора с Отриком. Каждое его слово продумано, каждая пауза, тяжёлая, как занесённый топор, каждый взгляд, в котором не было ни капли божьего милосердия.

Чем дольше я прокручивал это в уме, тем яснее проступала истина: передо мной сидел не просто монах в потёртой рясе. Этот крыс — «святоша» был игроком. Причём игроком такого уровня, что любая ошибка в этой партии могла стать последней.

— Так… давай по порядку, — прошептал я, закрывая глаза.

Армейская выучка и годы в операционной приучили меня к одному: в любой критической ситуации нужно отбросить эмоции и разложить всё по полочкам. Этот навык не раз вытаскивал меня из критических ситуаций в прошлой жизни. Похоже, здесь, среди суровых скал Гэллоуэя, он станет моим единственным верным союзником.

Итак, пункт первый — Свейн, мой венценосный братец.

Конунг Дании, человек, чьи амбиции уже переросли пределы его фьордов. Он не собирается до седых волос протирать штаны на датском троне. Его взор застилал туман северных морей, за которым скрывалась главная добыча.

Дания — лишь плацдарм. Норвегия — приятный бонус. А настоящая цель, сверкающая золотом и серебром, — Англия.

Я невольно усмехнулся, глядя в серую мглу за окном.

— Ну конечно… Англия.

Огромный остров, полный незамерзающих портов, плодородных земель и бесконечной торговли. И, что важнее всего для хищника, — там сейчас сидел слабый король. Даже моих скудных познаний из двадцатого века хватало, чтобы вспомнить: история той эпохи — это бесконечная череда датских топоров, вгрызающихся в британский берег.

Свейн не просто грезил. Он готовился.

Гэллоуэй в этой игре был не просто клочком суровой земли, а тяжёлым замком на вратах Ирландского моря. Чтобы бросить все силы на Англию и не оглядываться назад, Свейну требовался монолитный, предсказуемый тыл. Гэллоуэй — это ключ к морским путям, это стратегическая база, это богатство и влияние, способное либо поддержать поход Свейна, либо вонзить ему нож в спину в самый неподходящий момент.

Но была и задача посложнее. Нужно было удержать короля Альбы в стальном кольце нейтралитета. Найти того, кто сумеет убедить северного соседа не протягивать руку помощи англичанам — ни звонкой монетой, ни калёной сталью. Гэллоуэй, зажатый между интересами королей и амбициями ярлов, становился тем самым рычагом, способным перевесить чашу весов.

Именно здесь, на этой шахматной доске, пропитанной запахом соли и грядущей крови, Гэллоуэй превращался из захолустного владения в ключевую фигуру. Тот, кто правил здесь, держал в руках не только свои земли, но и спокойствие конунга Дании.

Я почувствовал, как холод камня пробирает до костей, но мысли становились только чётче.

— Значит, я здесь не просто приблудный зять, — прошептал я. — Я — заслон. Или таран. Смотря куда этот святоша решит меня направить.

Я медленно провел ладонью по небритому подбородку, ощущая жёсткую щетину.

— Тесть… политический ресурс… — сорвалось с губ сухое эхо.

Я невольно фыркнул. Амлайб старел, и это тление было заметно в каждом его тяжёлом жесте, в каждом затухающем взгляде. Мормэр увядал на глазах, а достойного преемника, кроме Мойры, у него не было.

Картина мира, прежде туманная, начала обретать пугающе чёткие контуры. Если Мойра разрешится сыном… этот мальчик станет живым узлом, в который сплетутся все нити власти в Гэллоуэе. Он — законный наследник. Она — мать будущего правителя.

Я на мгновение замер, и само дыхание камня вокруг, казалось, остановилось.

— А я… регент.

Слово, чужое для этого сурового века, но идеально точное, обожгло мысли. Регент при малолетнем вожде. Тот, кто держит меч, пока рука наследника ещё слишком слаба. Фактически — полновластный хозяин этих земель.

Я тихо, приглушенно присвистнул, глядя в сгущающиеся сумерки двора.

— Ничего себе расклад, Толян… Из пенсионера-директора — в раздолбая. Из раздолбая — в серые кардиналы Севера.

Теперь становилось понятно, почему Отрик так настойчиво говорил о рождении ребёнка.

Ребёнок — это ключ, отпирающий врата к безраздельной власти.

Если Мойра скинет — весь этот грандиозный замысел рассыплется прахом, превратившись в гость замёрзшей земли.

Но если дитя явится в этот мир… Гэллоуэй послушно склонится перед волей Свейна.

Картина грядущего разворачивалась перед моим внутренним взором, как кровавое знамя на ветру. Свейн куёт единый щит из Дании и Норвегии, а затем обрушивает всю мощь северного шторма на Англию. И в этот миг Гэллоуэй стоит у него за спиной — не как угроза, а как верный, стальной оплот.

Я медленно покачал головой, не в силах сдержать тяжёлого вздоха.

— Вот это шахматная партия… — сорвалось с губ.

Я опустил взгляд на свои руки. Огромные, узловатые, покрытые старыми шрамами — ладони воина, привыкшего решать споры сталью. Но под этой грубой кожей теперь билось сердце совсем другого человека. Чужака, волею случая заброшенного в этот безжалостный век.

— И вот главный вопрос… — тихо произнес я, расправляя плечи. — Какая я фигура на этой доске?

Простая пешка, которой пожертвуют в дебюте? Фигура прикрытия, призванная отвлечь внимание? Или просто временный инструмент, который выбросят, как только он затупится?

Я снова вызвал в памяти взгляд Отрика. Этот невозмутимый, вежливый… и абсолютно ледяной взгляд. В нём не было тепла верности, лишь расчёт препаратора.

— Свейн мне не верит, — констатировал я, и эта мысль окончательно протрезвила. — Теперь это ясно как день.

Если бы во мне видели брата и союзника, конунг не прислал бы такого надсмотрщика. Отрик явился сюда не подставлять плечо. Он прибыл, чтобы держать поводок.

И если понадобится… убрать. Меня сотрут с доски, как лишний знак на песке.