Надо было поговорить с ним. И как можно скорее.

Потому что если Хокон вдруг решит играть в свою игру — он может одним ударом разрушить всё, что Отрик и Свейн строили годами.

Малый зал замка был тих и почти пуст. Лишь в камине тлели угли, и их красноватый свет дрожал на серых каменных стенах. Сквозь узкие бойницы тянуло холодным ветром — шёл последний месяц осени, и ночь быстро брала власть над холмами Гэллоуэя.

Брат Отрик ожидал.

Монах сидел у длинного дубового стола, сложив тонкие пальцы перед собой. Перед ним стояла кружка эля, но он едва притронулся к ней. Его тёмные глаза были устремлены к дверям, и в этом спокойствии чувствовалось напряжение человека, привыкшего думать на несколько ходов вперёд.

Тяжёлая дубовая дверь отозвалась протяжным скрипом, и в зал вошёл ярл Хокон.

Его фигура — высокая, широкоплечая, с белеющей повязкой на виске — казалась высеченной из того же сурового камня, что и стены замка. В его походке не осталось и следа прежней заносчивой бравады, которой он кичился раньше, словно дешёвым вином. Нынешний Хокон двигался размеренно, с какой-то хищной внимательностью в каждом жесте. Именно эта перемена, эта внезапно обретённая весомость движений, тревожила Отрика сильнее открытой угрозы.

Хокон.

Я подошёл к столу и замер, возвышаясь над монахом, прежде чем нарушить тишину.

— Я рад, что ты нашёл время, ярл Хокон, — спокойно произнёс он.

Я подошёл ближе и сел напротив него на лавку, вытянув ноги.

— Ты сам хотел поговорить, брат Отрик. Вот я и пришёл.

Несколько мгновений мы молчали.

На несколько мгновений в зале воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тоскливым воем ветра, пробравшегося в щели древней кладки. В этой тишине два игрока замерли, оценивая силу и волю друг друга перед первым ходом.

Отрик не сводил глаз с моего лица. Он разглядывал меня так, будто хотел заглянуть под кожу и увидеть, что там внутри, будто читал потаённую летопись.

Я отвечал тем же.

Ну что ж, крыса… давай играть.

Отрик слегка наклонил голову.

— Я не могу не заметить, как сильно ты переменился, — наконец нарушил тишину монах, и голос его прозвучал вкрадчиво, как шорох рясы по камням.

Я лишь едва заметно повел плечом, словно стряхивая с себя навязчивое любопытство собеседника.

— Вот как?

— Да. По дороге в замок… за столом… даже сегодня в амбарах. Люди уже начали говорить.

Я усмехнулся.

— Люди всегда говорят. Это их любимое занятие.

— Верно, — мягко согласился он. — Слухи бегут быстрее гончих, ярл. Люди уже шепчутся о твоём новом нраве.

Он сделал паузу.

— Ты стал… рассудительнее.

— Может, просто головой приложился так, что мозги на место встали.

Отрик чуть улыбнулся. Но глаза его не улыбались.

— Возможно… особенно когда смерть дышит в затылок, — мягко добавил монах, и в его словах послышался едва уловимый холод металла.

— Я не властен над чужими языками. Пусть говорят, — отрезал я.

Отрик позволил себе тень улыбки — тонкой и острой, как лезвие бритвы. Он будто понял, что перед ним теперь не цепной пес, а игрок, чьи карты пока скрыты в тени.

— Иногда разговоры народа бывают полезны. Они показывают, куда движется ветер.

Я ничего не ответил.

Началась настоящая шахматная партия.

Он сделал первый ход.

Монах внимательно посмотрел на меня и продолжил:

— Я скажу прямо, ярл. Сейчас твоё положение очень важно. Твоя жена — дочь мормэра Амлайба. Она носит ребёнка. Наследника.

— Это всем известно.

— И именно поэтому, — продолжил Отрик тихо, — тебе следует быть особенно осторожным.

Я наклонился вперёд.

— Осторожным… в чём?

Он слегка постучал пальцами по столу.

— В своём нраве. В поступках. В словах. Ни для кого в этих землях не тайна, что ты ярл, человек-буря, чей путь устлан обломками кубков и отзвуками пьяных ссор. Ты слишком предсказуем в своей ярости и в своей алчности.

— К чему клонишь, монах? Боишься, что я пришибу кого-нибудь в порыве гнева? Думаешь о Мойре? Или, может, о самом Амлайбе?

— Я боюсь иного, ярл. Я боюсь, что в своём ослеплении ты можешь разрушить вещи, которые строятся гораздо дольше, чем длится одна человеческая жизнь.

Вот и второй ход.

Я посмотрел на него внимательно.

— Говори прямо, монах.

Отрик некоторое время молчал.

Потом тихо сказал:

— Я служу великому человеку.

— Свейну.

— Да.

Имя прозвучало негромко, но тяжело.

— У конунга большие планы, ярл. — Голос Отрика стал едва слышным, почти интимным, проникающим под кожу.

Я небрежно откинулся на грубую лавку, демонстрируя напускное равнодушие.

— Об этом мне ведомо и без твоих подсказок, монах.

Отрик не отвел взгляда; его глаза, казалось, пытались нащупать дно моей уверенности.

— Я смею полагать, что ты не знаешь и половины, — он подался вперед, сокращая расстояние, и тень от его фигуры легла на стол, словно чёрное крыло. — Свейн Вилобородый не из тех, кто довольствуется лишь короной Дании. Его амбиции не знают берегов, как и его драккары.

В тишине зала эти слова прозвучали как объявление войны. Отрик замер, ожидая моей реакции на это откровение, которое могло перекроить карту всего Севера.

Я ничего не ответил.

Он продолжил:

— Он хочет объединить под своей рукой северные земли. Данию. Норвегию.

Его голос стал ещё тише.

— И Англию.

В зале на мгновение стало совсем тихо.

Я хмыкнул.

— Англию? Это серьёзный кусок.

— Особенно сейчас.

Он чуть скривил губы.

— Когда на её троне сидит мальчишка. Глупый и амбициозный.

— Король-юнец часто думает, что мир принадлежит ему, — продолжил Отрик. — Но море любит напоминать таким людям, как легко всё меняется.

Отрик сделал ещё один ход, и на этот раз сталь в его голосе уже не была прикрыта бархатом.

— Чтобы покорить Англию, мало одних лишь драккаров, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, как кованый гвоздь. — Нужны надёжные опоры. Преданные люди. Богатые земли. Крепкие союзы.

Его взгляд, прежде блуждающий, теперь вонзился в меня, острый и холодный.

— Такие земли, как Гэллоуэй.

Теперь туман окончательно рассеялся. Карта великой игры Свейна Вилобородого легла на стол между нами. Я позволил себе тихую, едва слышную усмешку, в которой не было веселья.

— И причём тут я, монах?

Отрик помедлил. Он медленно сцепил пальцы в замок, словно сжимая в ладонях невидимую нить судьбы. Его ответ был кратким, выверенным до последнего звука — фраза, которую он, без сомнения, оттачивал в тишине своей кельи.

— При всём.

В зале стало окончательно тихо. Воздух между нами застыл, наэлектризованный этим признанием. Отрик ждал, готов ли я принять свою роль в этом грандиозном замысле или предпочту остаться лишь помехой на пути великого конунга.

— Ваш брак — не случайность.

— Ну надо же? Какая старая новость, а то я не знал, — ехидно усмехнулся я.

Отрик, не делая акцент на мой сарказм, продолжил:

— Если у Мойры родится сын… он станет наследником этих земель.

— И это не новость.

— Тогда, — монах повысил голос, — появится человек, в чьих жилах будет течь кровь дома Мак Гилле-Бригте… и кровь северных ярлов.

Он слегка улыбнулся.

— Очень удобный союз.

Я смотрел на него молча.

И тут Отрик сделал ход, которого я ждал.

Он тихо сказал:

— Но есть одна проблема.

— Какая?

Монах внимательно посмотрел мне в глаза.

— Свейн не до конца доверяет тебе. Тем более из-за тебя его план всё время на грани.

В очаге тихо треснуло полено.

— Вот как.

— Ты храбрый воин, — продолжил Отрик спокойно. — Но ты… непредсказуем.

— Красиво сказано.

— Конунгу нужны рядом люди, которые чётко выполняют его приказы и не мешают своими безрассудными выходками его планам.

Он слегка пожал плечами.

— А ты — слабое звено, так как непредсказуем.