— Я не стащила, — возразила дочь. — Я взяла.

— Без спроса.

— Ты все равно не ел.

— Я собирался.

— Ты пять минут с ним сидел.

— Я думал.

Леон сидел напротив и спокойно ел кашу.

— О сыре?

— О жизни, — заявил Марк.

Я поставила кружку на стол.

— В семь лет жизнь настолько тяжелая, что без сыра никак?

— Иногда да.

Лея серьезно кивнула.

— Особенно его жизнь.

Марк посмотрел на сестру с подозрением.

— Ты сейчас на моей стороне?

— Нет.

— Тогда чего киваешь?

— Потому что сыр вкусный.

Я отвела взгляд к окну, чтобы дети не увидели улыбку.

Когда-то мне казалось, что трое младенцев одновременно — самое сложное испытание, которое можно получить от судьбы.

Я ошибалась хотя бы в одном: младенцы не спорили.

Семилетние дети делали это с рассвета до сна и иногда умудрялись продолжить после того, как их отправляли по комнатам.

— Сегодня после занятий сразу домой, — напомнила я. — Мне нужно уйти к старой Вере на дальнюю улицу, поэтому в лечебнице останется Мара.

— А можно к реке? — спросил Марк.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вчера дождь поднял воду.

— Мы не полезем в воду.

— В прошлый раз ты говорил то же самое.

— Я не полез. Я упал.

— Какая важная разница.

— Большая. Если бы полез, это было бы специально.

Лея хмыкнула.

Леон продолжал молчать.

Я заметила это еще несколько минут назад, но не стала сразу спрашивать. У него бывали такие утра. В отличие от Марка, который мог проснуться и начать говорить еще до того, как окончательно открыл глаза, Леону иногда требовалось время.

Но сегодня он не просто молчал.

Он прислушивался.

Я узнала это по едва заметному повороту головы.

— Леон?

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Все хорошо?

— Да.

— Ты почти не ешь.

Он опустил взгляд на тарелку.

— Не хочу.

Я прикоснулась к его лбу.

Температуры не было.

— Ничего не болит?

— Нет.

— Голова?

— Нет.

— Живот?

— Мам.

— Что?

— Если я скажу, что все нормально, ты поверишь?

— Возможно.

— Это значит нет, — сообщил Марк.

— Тебя никто не спрашивал, — отрезал Леон.

Я забрала у Марка блюдце, пока он не разбил третью вещь за утро.

— Если станет плохо, сразу идешь ко мне или к Маре.

— Хорошо.

— Не "хорошо", а действительно идешь.

Леон вздохнул.

— Действительно пойду.

Я отпустила его.

Они закончили завтрак, забрали сумки с книгами и высыпали во двор.

До учебного дома было минут десять пешком. В Речном Доле не существовало отдельных школ для людей и оборотней. Детей учили вместе: счету, письму, истории северных земель, основным законам и всему тому, что требовалось любому взрослому вне зависимости от наличия зверя.

Разница начиналась позже.

Оборотней после десяти лет дополнительно учили контролировать первые обращения.

Моим детям туда пока не требовалось.

Во всяком случае, так я думала еще утром.

— Не бегите через рынок! — крикнула я вслед.

Марк обернулся на ходу.

— Мы никогда!

Леон толкнул его в плечо.

— Вчера бежал.

— Вчера опаздывали.

— Поэтому и опаздывали, что ты пять минут искал второй сапог.

— Лея спрятала.

— Не прятала, — донеслось уже от ворот. — Ты сам оставил его под столом.

Я смотрела, пока они не скрылись за поворотом.

Наш дом стоял почти на окраине Речного Дола. Когда мы сюда переехали, ближайший сосед находился через два участка. Теперь вокруг было больше домов.

Город рос.

С востока приезжали торговцы. С севера спускались семьи, которым становилось тесно на землях крупных стай. Кто-то останавливался на несколько дней, кто-то оставался насовсем.

Речной Дол нравился мне именно этим.

Здесь почти никто не спрашивал, кто был твоим отцом.

Гораздо важнее считалось, умеешь ли ты платить за хлеб, держишь ли слово и придешь ли тушить соседский сарай, если ночью загорится крыша.

Не идеальное место.

Но достаточно честное.

Я собрала тарелки и отнесла на кухню.

На первом этаже уже хлопнула дверь лечебницы.

— Алира! — позвала Мара. — Ты там решила сегодня не работать?

— Иду.

— У нас люди.

— Еще нет и восьми.

— Расскажи это людям.

Спустившись, я увидела в приемной троих.

Молодого мужчину с перевязанной кистью.

Пожилую женщину, державшуюся за поясницу.

И мать с мальчиком лет пяти, у которого была разбита губа.

— Кто первый? — спросила я.

Мара указала на мужчину.

— Этот герой решил чинить крышу после дождя.

— Я не решил, — возразил он. — Жена заставила.

— Жена заставила тебя резать ладонь ржавым гвоздем?

— Нет.

— Тогда жена ни при чем.

Он посмотрел на меня, будто надеялся найти поддержку.

— Даже не пытайся, — предупредила я. — Она права.

— Вы обе ужасные женщины.

— И обе сейчас не дадим тебе потерять руку, — ответила Мара. — Садись.

Обычный день начался.

Именно обычность впоследствии вспоминалась особенно отчетливо.

Запах спиртовой настойки.

Деревянный стол у окна.

Треск поленьев в печи.

Мара, ругающая пациента за то, что тот неделю ходил с воспаленной раной и только сегодня решил показаться.

Мальчик с разбитой губой, который сначала героически заявил, что совсем не больно, а потом схватил меня за пальцы, когда я начала обрабатывать порез.

Ничто не предупреждало, что жизнь уже начала меняться.

К полудню людей стало меньше.

Я наконец вышла во двор и села на ступеньку с кружкой настоя.

Мара появилась следом.

— Леон утром странный был, — сказала я.

Она прислонилась плечом к стене.

— Что значит странный?

— Тихий.

— Он и так не Марк.

— Не такой.

— Температура?

— Нет.

— Ел?

— Немного.

Мара протянула руку.

— Дай кружку.

— Зачем?

— Потому что ты сейчас будешь смотреть на стену и забывать пить.

Я не отдала.

— Я не настолько рассеянная.

— Конечно.

Она села рядом.

Семь лет почти не изменили Мару. Волосы стали чуть белее, появились новые морщины возле глаз, но голос оставался тем же.

И привычка вмешиваться в мою жизнь тоже.

— Может, устал, — сказала она.

— Может.

— Или растет.

— Дети растут постоянно.

— Вот поэтому они постоянно то едят как взрослые мужики, то лежат с головной болью, то ноют, что ноги болят.

Я усмехнулась.

— Леон не ноет.

— Это как раз проблема.

Здесь она была права.

Леон не любил жаловаться.

Если Марк приходил ко мне с каждой царапиной, требуя оценить смертельность повреждения, то Леон мог целый день ходить с занозой и вспомнить о ней только вечером.

— Поговорю после занятий.

Мара кивнула.

— Поговори.

Со стороны улицы послышался лай.

Я машинально повернула голову.

По дороге пробежала рыжая собака мясника.

— Опять сбежала, — сказала Мара.

— К вечеру сама вернется.

— Пока не украдет у кого-нибудь курицу.

Я допила настой и вернулась к работе.

Около двух часов пришел гонец от старой Веры.

У женщины второй день болела нога после падения, но она наотрез отказывалась добираться до лечебницы.

— Я схожу, — сказала я.

Мара протянула мне сумку.

— Вернешься до темноты?

— Конечно.

— Что-нибудь поешь сначала.

— Я ела.

— Когда?

Я задумалась.

Мара закатила глаза.

— Вот именно.

Через десять минут я вышла из дома с куском хлеба в руке.

Дальний конец Речного Дола был старше нашей части города. Дома стояли теснее, улицы были уже, кое-где между крышами тянулись веревки с бельем.

На площади торговали овощами, тканью и рыбой.

Я остановилась у лавки пекаря купить детям сладкие булочки.