— А чего это за коробульки? — с интересом спросил Авдей.

— Это типа от роботов, но не только, — туманно объяснила тётка. — Та, которая золотая, сильно дорого стоит. Её очень за очень много эры продать будет можно.

— И за сколько? — спросил Авдей.

— Десять тысяч, — ответила тётка. — А то и больше.

— Сколько⁈ — у Авдея глаза полезли на лоб.

— Да вот столько, — со значением произнесла тётка.

— И для чего такая коробка нужна?

— Ох… это типа той, что в сказке была, про Машкино имя, — сказала тётка. — Только эта ещё сильней. Той фонари подвластны были, а этой — ууу…

— Чего — ууу? — не понял Авдей.

— Эта может роботов танцевать заставить, шмелей цветы собирать, и фонари не только на небе, но и по всему городу мигать от её влияния станут. Большая сила в той коробульке, Авдюша, вот только, боюсь, не отыщешь ты её, — вздохнула тётка. — Так что больше на золото смотри, и на те коробки, которые под руку попадутся.

— Ясно, — покивал Авдей, который мысленно представил уже себе, что держит в руках драгоценную золотую коробку. — Тёть, тут это…приходил ко мне один. Про Илью спрашивал.

— И чего? — равнодушно спросила тётка.

— Ну, я его отшил, — ответил Авдей. — Сказал про игру.

— А он чего?

— Ушёл, велел заходить, если что вспомню, — сказал Авдей.

— Вот что, — решила тётка. — Ты давай сперва на завал, вниз сгоняй, потом придёшь обратно, и поговорим про белобрысого умника. Про игру — это правильно, это ложный след называется. Надо будет детали проработать нам с тобой, чтобы он тебя точно за жопу не схватил.

— Понял, — кивнул Авдей. — Ну, тёть, того, я пойду, что ли.

— Иди, — поддержала тётка. — А я за тебя кулаки держать буду. Расскажешь мне, чего там, внизу, сейчас творится. Вот только одно не обсудили мы… — тётка вроде как замялась. — Авдюша, помнишь, ты мне историю пересказывал, которую Илья тебе когда-то рассказал?

— Это какую? — не понял Авдей.

— Да про скелет девушки с белыми волосами, и про роботов. Ну, про кольцо, который парень тот с мёртвой руки снял, — напомнила тётка. — Так вот, Авдюш. Скажи, ты ж из мышей, верно?

— Ну, — всё ещё не понимая, ответил Авдей.

— Сказка та, хоть и с моралью, но она ложная, — тихо произнесла Тётка-шепотуха. — Если кто окочурился, ему кольца всякие и вовсе без надобности. Если одна мышка, живая, у той, что окочурилась, да иссохла, возьмёт сладкое зернышко, чтобы самой жить лучше стало, ничего плохого с ней не будет. Веришь мне?

— Ну… — Авдей задумался. — Типа да. Верю. А зачем ты это сказал-то сейчас?

— Это я к тому, чтобы ты там, внизу, не стеснялся и не мялся, и про сказки глупые не думал, — объяснила тётка. — Тебе жить, Авдюш. У тебя надобность. А у других нет её больше, значит, им и ни к чему.

— Понял, — кивнул Авдей. — Так чего там, внизу-то?

— А не знаю, — отозвалась тётка. — Это я так, на всякий случай тебе сказала. Всё, иди. Жду тебя с добычей.

Лезть оказалось тяжелее, чем Авдею поначалу думалось, и на середине второй веревки он сообразил, что путь наверх будет в разы сложнее, чем вниз. Сообразил, и зашарил лучом фонаря по стене — вспомнил тёткин совет, запоминать места для отдыха. Ничего, подумалось ему, как-то выберусь. Тут, внизу, запах стал ещё сильнее, и Авдей то и дело нюхал замотанную в тряпочку полынь, которую додумался сунуть под куртку. От движения он, не смотря на холод, вспотел, но куртку расстегнуть не рискнул, боялся, что зацепится за что-то, и потом трудно будет выдираться. А зацепиться тут было за что — стена, по которой он лез, представляла собой, по сути дела, тот же завал, только вертикальный; завал, из которого тут и там торчали обломки железа, какие-то штыри, каменные осколки, и мусор. Дна всё не было и не было, луч фонаря, когда Авдей светил вниз, освещал лишь стену, и до дна не доставал. «Скоро веревка кончится, — подумал Авдей. — А если дна нет, то что? Наверх лезть, обратно? А как же коробулька?» Впрочем, вскоре запах стал ещё сильнее, а внизу, там, куда удавалось досветить фонарём, появились всё те же обломки кирпича и бетона. Сверху нападали, понял Авдей, кажись, я долез. И правда, еще через пару минут Авдей понял, что вот он, пол, ещё несколько движений, и он уже стоит на твердом, ощущая дрожь в уставших руках, и чувствуя, как нос закладывает от вони, а глаза начинают слезиться. Авдей вытащил тряпочку с полынью, прижал к носу — вскоре стало полегче, вонь отпустила. Авдей поднял фонарь, и направил луч света в противоположную от каменной стены сторону.

Сперва Авдей не понял, что это за странные смятые и грязные кульки он перед собой видит — пару минут он с недоумением разглядывал огромную, высотой метров пять, груду этих кульков, довольно больших, буро-коричневых, местами грязно-зеленых, сделанных вроде как из тряпок и каких-то обломков, затем пришло понимание, и Авдей, испуганно взвизгнув, кинулся обратно к верёвке. Вот она откуда, эта вонь, вот что тут так пахнет, вот куда они деваются! Авдей шарил лучом фонарика по стене, заметил свисающую веревку, подбежал, схватился за неё, и подтянулся. Бежать отсюда! Бежать! Как таракан вверх по стенке этой, как настоящий папашка, который был верхолаз, скорее, быстрее!..

А затем Авдей вдруг замер. И спрыгнул обратно на пол. Потому что в голове у него словно бы зазвучал тихий шепоток, звучащий очень знакомо. «Если одна мышка, живая, у той, что окочурилась, да иссохла, возьмёт сладкое зернышко, чтобы самой жить лучше стало, ничего плохого с ней не будет, — произнес голос. — Веришь мне? Веришь мне, Авдей? Мёртвые, они не встают и не ходят, это только в сказках глупых бывает. На самом деле они лежат себе смирененько, и гниют. Да, пованивают при этом, но если полынью занюхивать, то нормально. А потом мёртвые превращаются в кости. Такие же, какие ты вылавливаешь из мамкиного куриного супа каждый день, в такие же, как у кильки в томате из банки. Ну, чуть побольше, но что с того? Ты же не боишься куриных или рыбьих костей? Так чего тебе бояться этих? Что они не варёные, да без томата? Так это невелика беда. Смелей, мальчик, смелей. У тебя же есть силы, и бояться ты уже почти разучился, в тот момент, про который ты и так знаешь. Ты же человека убил, чтобы сюда попасть, так что тебе сейчас мешает? То, как покойники пахнут? Ерунда. Иди».

— Иду, — шепнул Авдей. Приладил поудобнее рюкзак, подтянул лямки, поднял повыше фонарь, и направился прямиком к тому, что когда-то было людьми, жившими в городе, там, наверху, и не ведавшими, как и Авдей незадолго до этого, что станется с ними после того, что всегда происходит со всяким и каждым.

Первые полчаса Авдей дичился, и всё-таки опасался, а затем осмелел. Да, воняло тут просто нещадно, зато было тихо, совсем тихо, только где-то вдалеке, непонятно, где именно, размеренно капала вода, медленно, словно каждая капля собиралась, чтобы сорваться, почти минуту. Авдей побродил вдоль груды, уходящей куда-то вдаль, в темноту, туда-сюда, затем и вовсе осмелел — нагнулся, и потянул за чей-то истлевший полусгнивший саван. Ткань слабо затрещала, поддалась, и из неё вывалилось нечто, человека напоминающее лишь отдаленно. Видимо, саван и его содержимое пролежали тут, в тайном завале, очень и очень долго, и сейчас перед Авдеем находилась груда тёмных костей, перемешанная с обрывками истлевшего платья. И вдруг этой неопрятной вонючей груде что-то блеснуло.

— Так, и чё тут? — произнес Авдей с интересом. Присел на корточки, и, сперва робко, но с каждой секундой становясь смелее, запустил руку в эти человеческие обломки. И вытащил сережку, да какую! Золото, тут же понял Авдей, это же золото, натуральное, тяжелое, холодненькое, и камень красный. Эх, жаль, что красный, лучше бы синий или голубой. А где вторая? Авдей поворошил кучу, удивляясь, что вместо черепа видит какие-то обломки (он не понял, что череп был раздроблен на мелкие части), и вскоре вытащил вторую сережку. Круто! Первая добыча, обрадовался Авдей. Но этого мало. Тут должно быть ещё. И где искать коробочки, про которые говорила тётка? Наверно, надо пройти подальше.