— А вазу тоже? Где её взять-то? — Авдей нахмурился.

— Может, и есть у ней, — предположила тётка. — Если она красивая, то, значит, цветы ей уже кто-то, да таскал. Не в чашку же она их ставила? В общем, пока что ваза — не твоя забота, — сказала Тётка-шепотуха. — Ты дальше слушать будешь?

— Буду, — подтвердил Авдей. — Рассказывай.

— Так вот. Взял Игорь тот волосок, вернулся в машину, и поехали они все вместе к одному колдуну-старичку.

— Не к злому? — уточни Авдей.

— Нет, тот добрый был, — сказала Тётка-шепотуха. — Хороший, понимающий. Взял он волосок, и девку Машку по нему быстро обратно оживил, да от болезни злой полностью излечил. И стала Машка краше прежнего, и здоровей здорового. Привез её Игорь в новый город, и начали они вместе жить. Вот только… — тётка осеклась.

— Чего только? — поторопил Авдей.

— Да того, что Машка на поверку завистливой оказалась, жадной, и злой, — мрачно сказала тётка.

— Как та первая Машка, которая завидущая была? — вспомнил прежнюю сказку Авдей.

— Хуже, — ответила тётка. — Много хуже. Чего не удумает — сто крат себе желает, Игорем и его друзьями помыкает, себе всё лучшее требует, а сама ничего путного и не делает. Ни работы от неё не видно, ни деточки, только дай-подай, и иди, не мешай. Игорь с ней уже и так, и сяк, и наперекосяк, а нет — ничего на неё не влияет, только неудобство она всем доставляет. Он уж и так старался, и этак — то золота ей приволочет, на шею и на руки нацепить, то серебра, то платья красивые, то туфли, но всё Машке было мало. Чего же ты хочешь, ненаглядная моя? спросил как-то Игорь. Всё для тебя делаю, золотом осыпаю, в шёлк и серебро одеваю, а тебе всё не так. Хочу, отвечает ему Машка, чтобы ты имя моё прекрасное на полнеба звёздами золотыми написал. Вот сделаешь такое чудо, тогда вся твоя буду, ругаться перестану, ребеночка рожу, да хозяйкой хорошей стану.

— Круто, — восхитился Авдей. — Сильная девка.

— Сильная-то сильная, но сам подумай — для Игоря какова такая цена? — спросила тётка. — Стал он друзей о помощи просить, а те говорят — ну, так и быть. Поможем, чем сможем, а чего не можем, тем не поможем. Понаделали они звездных фонарей, в небо запустили, да небеса Машкиным именем осветили, — тётка снова замолчала.

— И чего? — снова поторопил Авдей. — Машка стала другой, или как?

— Или как, — вздохнула тётка. — Нет, не стала, такой же злюкой жадной и осталась, а над Игорем и его друзьями только посмеялась. Смотрите, мол, какие дураки. Ну и прогнала их, а сама в городе жить осталась, где на небе её имя золотыми буквами написано было. Тут и сказке конец.

— И чего? Её никто не наказал, что ли? — удивился Авдей.

— Нет, не наказал, — подтвердила тётка. — А чего её наказывать, скажи на милость? Игорь по своей воле для неё всё делал, друзья тоже сами помогали. Могли и не делать, чего она хотела, никто не заставлял, да и не обманывала Машка, на чужое не зарилась, а просто говорила — хочу то, желаю это. А потом…

— Погоди, тёть, — попросил Авдей. — Про потом я понял, уехали они. Но ведь она же обещала, а обещание того, не выполнила. Ни хозяйкой не стала, ни ребенка не родила, вообще ничего.

— Слово женщины, Авдюша, такая штука, что как даётся, так и назад берется, — сказала в ответ Тётка-шепотуха. — Вот Машка так и поступила — сперва слово Игорю дала, а потом обратно его забрала.

— Чего-то грустная сказка у тебя получилась, — недовольно сказал Авдей.

— А про любовь сказки всегда грустные, — ответила Тётка-шепотуха. — Особенно если правдивые. Потому что любовь, она такая, знаешь ли.

— Какая? — нахмурился Авдей.

— Непостоянная и обманчивая. Конечно, обычные девки не все бывают, как та Машка, но вот если сильно красивые, то могут. Да… — тётка тяжело вздохнула. — Так что ты, Авдюша, держи ухо востро. Смотри, не попадись, как Игорь попался.

— Тёть, а чего это за звёздные фонари такие были? — спросил Авдей. Мысль тётки про красивых девок ему не понравилась, и он решил сменить тему.

— Ну, это как прибор такой, навроде той коробочки от роботов, которую ты добыл, только посложнее, да побольше, — стала объяснять тётка. — Есть у тебя коробочка, которая передатчик. И есть фонари, сильно яркие, которые летать умеют. Такие ты видел, в городе их в людных местах вечерами включают.

— Да, есть такие, ими роботы управляют, — подтвердил Авдей. — Не сильно много, но есть.

— Ну и вот. Берешь такую коробочку, и с её помощью велишь фонарям — летите туда-то и туда-то, и в нужное время включитесь. И получится тогда в небе нужная надпись из фонарей. Ну, те, которые в сказке, поярче наших городских были, но тоже похожие. Понял?

— Понял, — покивал Авдей. — Круто, наверно.

— Ну а то, конечно, круто, — согласилась с ним Тётка-шепотуха. — Может, если бы Машка такая гнилая не оказалась, она бы теми фонарями впечатлилась, и к Игорю бы смягчилась. Завоевал бы он её. Но нет, паршивая она девка была, хотя на лицо красивая, да и фигура ничё так.

— Зря она, — сказал Авдей сердито. — Хорошие поступки ценить надо. Мамка всегда так говорит.

— И правильно, — подтвердила тётка. — Права мамка твоя. Хорошие поступки награждать надо, а плохие наказывать.

— Я бы этой Машке вмазал, — сообщил Авдей, немного подумав. — Чего она так? Скотина какая-то.

— Ты бы вмазал, а вот Игорь не смог, любил её сильно, — вздохнула тётка. — Но ты не дослушал. Машка потом долго ему покоя не давала, письма им в машину посылала, то золота ещё просила, то серебра, то посуды, то одёжи. С трудом Игорь от неё отделался, долго она ему душу мотала, чуть до конца не вымотала. Но потом Игорь другую девку встретил, Машка своими делами какими-то занялась, ну и позабылось всё потихоньку. Только имя Машкино в небе над тем городом из всей сказки и осталось. Так город теперь и называют — Машкино.

— Во как, — удивился Авдей. — Ну, тогда ладно. А другая девка у Игорья чего, тоже красивая появилась?

— Очень, — подтвердила тётка. — Вот только позже она померла, но это уже я тебе потом расскажу.

— И та померла? — изумился Авдей. — Этот Игорь, он чего, ненормальный, что ли? Чего они мрут-то вокруг него все?

— Хороший вопрос, — ответила тётка. — Да, те две померли, но потом третья возникла, и вот она-то с ним уже насовсем и осталась. И дети у них тоже были, но про такое тебе пока знать рано.

— Чего я там не знаю, про детей, — засмеялся Авдей в ответ. — Дело нехитрое.

— Это как посмотреть, — сказала тётка. — Сделать ребенка и правда дело нехитрое, а вот воспитать хорошо, одеть-обуть, да вырастить в любви и заботе — сильно сложнее. Дети, они много времени и сил требуют.

— Ну, тут я согласный, — покивал Авдей. — Это ты правильно сказала.

— Я и другое правильно сказала, — хихикнула тётка. — Но ты пока и не понял, чего. Ладно, ну их, разговоры эти. Тебе, кажись, петь скоро пора, так что давай, милый мой, иди наверх, а завтра после песни приходи, и полезешь.

— Ладно, — кивнул Авдей. — Ну, до завтра тогда. Свидимся.

— Свидимся, — эхом откликнулась Тётка-шепотуха.

Когда Авдей пришел домой, он первым делом заметил, что в куче обуви, которая всегда валялась в прихожей, появилось некое пополнение, а именно — рядом с папашкиными разношенными рабочими сандалиями примостились новенькие серые кеды с синей полоской, мужские, но почему-то небольшого размера, меньше даже, чем у Авдея. Не успел Авдей толком удивиться, как с кухни раздался папашкин голос:

— А вот и он, явился. Авдюха, разувайся, и давай сюда. Разговор к тебе есть.

Авдея кольнуло нехорошее предчувствие, но он, вспомнив наставления Тётки-шепотухи, пару раз глубоко вдохнул и выдохнул, затем скинул свои кеды, перепачканные подвальной пылюкой, и пошел на кухню. Там, за общим кухонным столом, обнаружился папашка, на коленях у которого сидела Аська, перемазанная кашей, и какой-то молодой человек, с жидкими блонидистыми волосиками, прыщавым лбом, и с тощей тетрадкой в руках. В такие же тетрадки Авдей у себя в училище зарисовывал схемы разводок, поэтому первой его мыслью было, что белобрысик как-то связан с училищем, но первые же слова папашки эту мысль опровергли.