Через некоторое время груда ломаного кирпича и плит пошла потихоньку под уклон, и Авдей понял, что он приближается к своей цели. Лезть оказалось утомительно, сложно, и он обрадовался, что путешествию скоро придёт конец. Проверил суровую нитку, которой отмечал дорогу — цела, не порвалась, и натянута не слишком сильно. Сойдет. Он полез дальше, и буквально через несколько минут луч его фонаря осветил не завал, а пустоту впереди, пустоту, из которой пахнуло на Авдея сырым смрадом и холодом. Куда более сильным холодом, чем в бывших подвалах Большого Дома.

— Тю, — сказал Авдей шепотом. — Фига се. Вон оно как. Эй! — негромко крикнул он, и его голос отозвался слабым эхом, словно впереди находилось какое-то большое пустое пространство. Собственно, так оно и было, пространство, которое Авдей пытался осветить фонарём, действительно оказалось пустым. Совершенно пустым. Авдей посветил наверх — и увидел, что верх перекрывают перекрученные, огромные двутавры и строительный лом, такой же, как на завале, и что через это месиво прорастают, и свисают сосульками вниз древесные корни, но минутой позже он понял, что это никакие не корни — образования, которые свисали с потолка, металлически отсвечивали, и были покрыты каплями влаги. Они лишь напоминали корни, а на самом деле были чем-то другим. Но вот чем, Авдей так и не понял.

И запах. Авдей сперва подумал, что принюхается, но почему-то принюхаться не получалось, кажется, смрад, которым тянуло снизу, стал даже сильнее. Говно сюда сливается, что ли? подумал Авдей, но, кажется, говно воняло как-то иначе. Авдей сморщил нос, чихнул, и стал осторожно продвигаться к самому краю обрыва, благо, что до края оставалось всего несколько метров. Добравшись до обломка плиты, удачно оказавшегося на краю, он лёг на этот обломок грудью, подполз к самому краю, и посветил фонариком вниз. Луч света, к сожалению, оказался слишком слаб, он таял в сырой смрадной мгле, но тётка говорила, что фонарик до дна не добьёт, и поэтому Авдей принялся светить на стену, примечая, куда привязывать веревку. Надо запоминать, учила тётка, тебе нужны железки какие-нибудь, выступы, за которые можно уцепиться, а ещё ищи площадки, на которых передохнуть можно, когда руки-ноги устанут. Первую веревку по верху будешь вязать, вторую — уже ниже, она почти тридцать метров длинной, до дна хватит.

Авдей снова чихнул, вытер нос рукавом, отполз немного от края, и стал оглядываться. Нашел подходящую арматуру, подёргал — железо сидело в груде мусора мёртво, значит, веревку можно будет привязать. Хорошо. Теперь схрон. Авдей осветил плиту, но подлезть под неё не было никакой возможности, и ему пришлось немного проползти по нитке обратно — прятать вещи на краю обрыва он счёл глупостью. Зарыл рюкзак и вещи в мусор, и решил, что на сегодня хватит. Нечего силы расходовать за просто так, пригодятся ещё. Он закрепил получше нитку, и пополз обратно, радуясь тому, что с каждым метром запах становится слабее, да и воздух вокруг вроде как потеплел. Нормально, думал Авдей. Справлюсь. Главное, чтобы там, внизу, нашлось чего-то действительно ценное, годное для Вики. А запах мерзкий — так и фиг с ним, потерпим. Когда дети мелкие серят, тоже воняет. И за папшей в туалете воняет. Притерпелся же? Ну, значит, и тут можно притерпеться. Переживём…

— Ну как? — спросила тётка, когда Авдей вернулся обратно. — Разведал?

— Нормально, — ответил Авдей. — Только воняет там. Тёть, а чего там так воняет-то?

— Не знаю, — ответила тётка. — Может, говно сливают. А может, ещё что.

— Говно, значит. Ну, я так и подумал, — ответил Авдей. — Может, нос чем-нибудь заткнуть себе?

— Дышать будет трудно, с заткнутым носом, — справедливо заметила тётка. — Когда лезть будешь, мышцы нагрузишь сильно, а им воздух нужен, а значит, и нос твой. Лучше так перетерпи.

— Ну, ладно. Только я чихаю с этого запаха, — признался Авдей.

— Сильно? — спросила тётка.

— Не то чтобы сильно. Раза три чихнул.

— Ай, ерунда это, — успокоилась тётка. — Это не сильно. Горло не заложило у тебя?

— Не, не заложило. Я ж не кашлял, — Авдей несколько раз глубоко вздохнул. — Только в носу от вони свербило.

— Знаешь, чего сделай? Нарви на улице полыни, — посоветовала тётка. — В тряпочку какую-нибудь заверни, и с собой возьми. Она пахучая, полынь, горький запах у неё, но приятный. Если будет невмоготу, полынь понюхай, да и ладно.

— О, полынь — это я знаю, — оживился Авдей. — Мамка на неё ругается, когда она на клумбах вылезает. Её на развалинах полно растёт, надеру, как делать нечего.

— Ну, вот и решили, — обрадовалась Тётка-шепотуха. — Полынью и будешь занюхивать. Только прямо побольше нарви, чтобы запах долго держался.

— Сделаю, — пообещал Авдей. — Сказка-то будет, или как?

— Чего это ты сказки мои полюбил? — спросила с интересом тётка. — Раньше говорил, что вроде как сложные они для тебя.

— Чего полюбил? — Авдей задумался. — Ну… это… мне теперь кажется, что там вроде как немножко про меня получается. Что, может, я что-то сделал бы так же, как те парни. Или они, наоборот, как я, делают. Типа того.

— Ага, ясно, — тётка задумалась. — Про любовь ты просил — это из-за Вики, да?

— Ну типа что так и есть, — согласился Авдей. — Кто из них влюбился-то?

— Игорь влюбился. Помнишь, они на машине в город приехали, где девка на радио работала, а потом померла?

— Это когда они уехать из-за неё не могли? — вспомнил Авдей.

— Точно, — согласилась тётка. — Вот в эту девку Игорь-то и влюбился. По уши. Как ты в Вику, или даже больше.

— Так он ж померла, — возразил Авдей.

— И чего? Это сказка, а не быль, — ответила Тётка-шепотуха. — Так вот. Скажу тебе сразу наперёд, что Игорь оказался тот ещё идиот. Уехали они из того города, а он и говорит — не могу я эту девку забыть, ну никак. Девку, кстати, Машкой звали, если что. Стал Игорь тосковать, с лица спал, весь в печали. Ну, один из зомбаков ему и говорит: можно Машку твою оживить, с того света добыть, но ты, Игорь, три раза подумай, нужно ли оно тебе. На свете, говорит, есть девки и добрее, и краше, и, может, ты после другую свою судьбу встретишь, и счастье обретешь. Не, упрямится Игорь, хочу Машку, только Машку, и другая мне не нужна. Прямо люблю её — не могу. Если она заплачет — слёзы буду вытирать, если заругается — повинюсь, если засмеётся — это как второе солнце в небе для меня будет. Весь мир к ногам её положу, только бы её счастливой сделать.

Авдей в этот момент подумал, что да, так оно и есть. Он бы и сам к Викиным длинным гладким ногам весь мир положил, если бы мог. Правильно тут Тётка-шепотуха всё угадала, про его любовь.

— Ну, ладно тогда, отвечает ему зомбак. Твоя взяла. Надо будет нам в тот город вернуться, где она померла, и хотя бы волос еёйный раздобыть, чтобы твоему счастью быть. Поехали они, значит, в город, добыли Машкин волос…

— А как они его добыли? — спросил Авдей.

— После Машки вещей много осталось, — объяснила тётка. — И была среди тех вещей её парадная шляпа, с цветочками. Как она померла, шляпу ту в музей оттащили, иящик стеклянный закрыли. Игорь ночью в музей тот прокрался, и с цветочка одного волосок отцепил.

— Музей? Чего-то мамка про такое говорила, — Авдей задумался.

— Музей — это где вещи старинные хранятся, и на них любой посмотреть может, — объяснила тётка. — У нас их нет уже вроде. Вредоносного там много было, вот и позакрыли их все.

— Точно! — обрадовался Авдей. — Мамка говорила, что там вроде как платья были старинные, посуда серебряная, ложки всякие, вилки, ну и чего-то по дому, типа стеклянных банок, или типа того.

— Всё так и есть, — подтвердила тётка. — Только не банки, а вазы, цветы в них ставить.

— Вазы, да, — поправился Авдей. — Тёть, у Сан Митрича есть ваза, — вспомнил он. — В каморке его. Он там цветы сушеные держит.

— Да, да, так и есть.

— Тёть, а это, Вике тоже цветы надо? — сообразил Авдей.

— Умница. Да, надо, конечно, — подтвердила тётка.