— Хорошая была госпожа. Истинная.

Она выговорила это просто. Без высокопарных эпитетов. И от этой бытовой простоты слова весили куда больше любых панихид.

Я спросил, всматриваясь в темноту двора:

— А что она любила? Настоящее?

Гертруда быстро вскинула на меня глаза. Будто не ожидала от пятнадцатилетнего парня такого вопроса. А потом ответила почти без раздумий:

— Можжевельник.

Я ждал продолжения.

— Не южные розы. Не импортные притиранья или пряные масла. Можжевеловые ветви и сосновую смолу. Когда дрова в камине сырые, и в огонь бросишь сухую ветку можжевельника… вот этот густой, сизый дым… Она всегда говорила, что именно так пахнет настоящая дорога домой. Я не понимала. В землях Ротернов, видать, так печи топили. У нас-то в графстве всё больше дуб да бук жгут.

Можжевельник.

Смола.

Сизый дым.

Вдруг где-то в глубине подкорки моего мозга вспыхнуло физическое ощущение. Не мысль Алексея Смирнова. Не логический вывод.

Это была чистая сенсорная вспышка: невероятно мягкая, пахнущая сушёной лавандой ткань у щеки; высокий, грудной женский голос, напевающий что-то без слов над самым ухом; и вязкий, дымный запах смолистых волос.

Я судорожно моргнул, отгоняя наваждение.

Тёмная вода в колодце едва заметно качнулась от ветра.

Это была память ребёнка. Настоящего Марка.

Мысль прозвучала в голове спокойно. И абсолютно жутко.

Гертруда не заметила моего состояния. Или сделала вид, что не увидела.

— Когда ты родился… она уже знала, — голос старухи опустился до шёпота. — Не сразу, но знала, что не поднимется. Пошёл страшный родильный жар. Руки ледяные, а лицо горит как угли в горне. Эльмар тогда молодой был, шустрый, но глаза у него после родов стали совсем старыми. Он вышел из её покоев, и я всё поняла без слов. Не по губам его поняла — по тому, как он засов прикрыл.

Она тяжело сглотнула, вытирая краем фартука нос.

— Она попросила принести тебя. Ты был совсем маленький. Красный, сморщенный, сердитый. Орал на всю каморку так, будто тебе весь замок Дерстен задолжал от рождения… Она шепчет: «Покажи мне моего младшего…» И держала тебя. Недолго. Ей уже дышать трудно было. Но держала крепко.

Я замёрз, не смея шевельнуться.

— Она поцеловала тебя вот сюда, — Гертруда подняла сухую дрожащую руку и коснулась своего левого виска. Ровно того места, где у меня теперь бугрился свежий, багровый рубец от падения с яблони. — И сказала… сказала…

Голос старухи окончательно сорвался. Она резко отвернулась к колодцу, судорожно хватая ртом холодный воздух.

Прошло не меньше минуты, прежде чем она смогла справиться с собой.

Затем она медленно достала из-под полы фартука небольшой кожаный мешочек. Старый. Ссохшийся от времени. Засаленный шнурок на его горловине давно почернел.

— Я должна была отдать это тебе, когда ты станешь готов, — тихо произнесла она, протягивая свёрток на открытой ладони.

Я не сразу протянул руку:

— А сегодня… я готов?

Гертруда посмотрела на меня снизу вверх. В вечерней темноте её глаза блестели от невыплаканных слёз.

— Не знаю, — ответила она с абсолютной, беспощадной честностью. — Пятнадцать лет не знала. Всё думала: маленький ещё… Потом — совсем больной… Потом — пугливый, от собственной тени шарахается… А сегодня смотрю на тебя в оружейной, на эти синяки от Винсента, на твои глаза… и страшно мне стало. Страшно, что если ещё немного помедлю — сама не успею передать.

Я взялся за кожаный мешочек.

Кожа была тёплой, нагретой от её тела.

Внутри прощупывались два предмета.

Плотный пергаментный свиток, опечатанный потемневшим от времени тёмно-красным воском. На внешней стороне выцветшими, тончайшими латинскими буквами было выведено рукой графини:

«Моему младшему сыну, Марку»

И второй предмет — тяжёлый металлический ободок.

Кольцо. Серебряное. Строгой, лаконичной формы, без единого драгоценного камня.

Я извлёк его на ладонь. На внутренней гладкой стороне кольца оттиснут был крошечный, филигранный герб — настолько мелкий, что мне пришлось поднести серебро к самым глазам.

Это не был грифон Дерстенов. Это был совершенно иной символ: дубовый щит, пересечённый двумя скрещёнными мечами и веточкой можжевельника.

Герб дома Ротернов.

— Она носила его до самого дня свадьбы, — негромко проговорила Гертруда. — А потом сняла и спрятала. Говаривала так: «Жена должна открыто носить герб своего мужа. Но забывать кровь собственного дома она не имеет права».

Я провёл подушечкой большого пальца по холодному, отполированному серебру.

И моё тело отозвалось на это прикосновение мгновенно — опережая любые командные импульсы разума.

Тепло. Вспышка глубокого, невероятного уюта.

Словно крошечная детская ручонка судорожно цепляется за тонкие женские пальцы, а большой палец ребёнка наощупь гладит именно этот прохладный серебряный ободок.

Серебро.

Тёплая кожа.

Запах можжевелового дыма.

Тихий смех в ладонь.

Я едва не выронил кольцо на камни от этой мгновенной сенсорной перегрузки.

Гертруда мгновенно шагнула ближе:

— Марк?.. Что с тобой?

— Всё в порядке, — голос прозвучал удивительно ровно. Слишком ровно для человека, только что пережившего фантомное воскрешение чужой памяти.

Я судорожно сжал кольцо в кулаке.

Внутри меня не было никакого порядка.

Алексей Смирнов, историк из тридцатипятилетнего будущего, не мог знать этого кольца. У него не могло быть мышечной памяти на этот оттиск герба Ротернов.

Но тело мальчика помнило всё.

Настоящий Марк Дерстен не испарился без остатка при ударе о дубовый корень. Он не был полностью вытеснен моим приходом.

Он находился прямо здесь. В моих пальцах. В сухих жилах. В рецепторах кожи. В том, как судорожно и часто забилось сердце от запаха можжевельника, которого вообще не было во дворе.

Гертруда всматривалась в моё бледное лицо, и по её глазам я понял: она снова что-то почувствовала. Эту странную, пугающую двойственность.