Часть меня хочет просто ничего не чувствовать. Боль от осознания того, что происходит с мамой, — он способен её заглушить, пусть и ненадолго. Потому что рядом с ним всё остальное отступает.

Арло:

Выходи из машины, милая.

Я перечитываю сообщение и понимаю, что хмурюсь. Он знает, что я терпеть не могу, когда меня так называют. Но делает это специально. Ему нравится меня дразнить.

Я:

Нет. Я уезжаю.

Отправляю сообщение и смотрю, как Арло читает его. На губах появляется легкая улыбка, потом он убирает телефон в карман и направляется к машине. Открывает заднюю дверь, и его тёмный взгляд впивается в меня — он выглядит чертовски привлекательно.

— Привет, милая. Скучала по мне? — игриво приподнимает брови.

Я сжимаю челюсть, глядя на него.

— Скучала? — фыркаю. — Нет. А теперь закрой дверь, я уезжаю.

Он усмехается, забирается внутрь и захлопывает дверь за собой. Повернувшись ко мне, спрашивает:

— Куда едем?

— Ты ведь понимаешь, что должен быть адекватным, верно? Это, по сути, твоя работа.

Мэтти смотрит на нас через зеркало заднего вида с приоткрытым ртом, но ничего не говорит.

— Рядом с тобой моя адекватность летит к черту. А теперь давай, пожалуйста, выйдем из машины, чтобы не трахаться прямо перед твоим водителем. Если, конечно, тебя это не заводит. — Он подмигивает, и Мэтти кашляет на переднем сиденье.

Я виновато улыбаюсь.

— Прости, Мэтти. Я напишу тебе, когда буду готова.

Выражение лица Арло торжествующее, когда он открывает дверь, выходит и ждет, протягивая мне руку.

— Твои услуги ей больше не понадобятся. Я сам отвезу её домой, — говорит Арло Мэтти, пока его рука продолжает висеть в воздухе.

Взять её?

Выйти из машины?

Или это ещё одна черта, которую мне не стоит переступать?

Каждый раз, когда я с ним перехожу грань, я думаю, что совершаю ошибку. Но стоит ему ко мне прикоснуться, и всё остальное перестаёт иметь значение.

Так что я беру его чертову руку, из-за чего улыбка Арло становится шире. Выбираюсь из машины, и каблуки касаются асфальта.

— Это всего лишь секс, — говорю ему.

Он не отпускает мою руку, пока ведёт меня к открытой входной двери. Когда мы оказываемся внутри, я наклоняюсь, чтобы снять туфли, но он говорит:

— Можешь оставить их.

Я игнорирую его и всё равно снимаю каблуки: у него безупречно чистые полы, и я не хочу быть той, кто их испачкает.

Он закрывает за мной дверь, и я оглядываюсь, следуя за ним вглубь дома. На стенах открытая кирпичная кладка, большое окно в металлической раме открывает впечатляющий вид. Пространство залито естественным светом, который хорошо оттеняет темную гамму. У него огромный диван с обилием подушек — выглядит действительно уютно. Книги, свечи и комнатные растения делают комнату куда более обжитой, чем моя стерильная квартира. Здесь современно и при этом по-домашнему.

— Ты никого сюда не приводишь? — спрашиваю, когда Арло выпускает мою руку и идет на кухню. Там я вижу темные деревянные столешницы и открытые полки, уставленные стеклянными банками и бутылками. Он берет два бокала, ставит их на стол, затем подходит к винному шкафу, выбирает бутылку и открывает её, глядя на меня.

— Нет. Это моё личное пространство, — говорит, разливая вино. — Ты сегодня навещала свою мать? — Я сужаю глаза. — По выходным ты ездишь к ней чаще.

— Ты что, следишь за мной? — спрашиваю.

— Нет, просто наблюдателен. К тому же я видел список посетителей в учреждении, где лежит твоя мама. — Он подмигивает.

— Ах да. Когда ты собирал на меня информацию. — Закатываю глаза и подхожу к стойке. — Полагаю, этим занимался твой дружок-детектив. Тот, который избавил тебя от ночи голышом в камере. — Он подвигает ко мне бокал, но я не беру его. — Я пришла сюда не пить. Я пришла, чтобы трахнуться. — Улыбаюсь ему.

— Тогда кто я такой, чтобы мешать тебе?

Конфиденциально (только для личного пользования)

НАБЛЮДЕНИЯ:

Мне стоит остановиться — это опасная территория.

Почти ядовитая.

Но я не могу. И я знаю, что не смогу.

Дерзость Коры забавляет меня.

Я подношу бокал к губам и делаю глоток. Её взгляд на мгновение скользит к моей руке и возвращается к лицу.

— У тебя нет чёток, — говорит она.

— Похоже на то.

— Зачем они тебе?

— Думаю, мы уже говорили об этом.

— Скажи ещё раз.

— Это инструмент контроля.

— Кого ты хочешь контролировать? — спрашивает она, когда я ставлю бокал на стойку и обхожу её, чтобы оказаться ближе к Коре.

— Со мной жестоко обращались в детстве. — В её глазах мелькает непонятная эмоция, и я продолжаю. — Моя приемная мать избивала меня.

— Ты рос в приёмной семье? — её взгляд смягчается.

— Да. Биологических родителей не помню.

— Поэтому ты решил помогать людям? Из-за своего детства?

Я киваю. Одна из причин, по которым я так предан Обществу Отверженных, в том, что с ними я нахожу избавление от гнева, которого во мне слишком много.

Я могу убивать людей.

И оставаться безнаказанным.

Охота — одно из моих любимых занятий. Выслеживать кого-то, зная, что он бежит, спасая свою жизнь, — это как наркотик.

И я его жажду.

Как и все члены Общества Отверженных, каждый по-своему.

Причин и способов попасть в Общество много. Кто-то рождается внутри. Взять того же Сорена. Даже отец Бостона был одним из Отверженных. Другие, такие как я, проходят через инициацию. Но есть одна общая черта, которая объединяет большинство из нас, — деньги. Они есть у всех, и все хотят ещё больше. Деньги — самый мощный инструмент.

— Конечно, — отвечаю ей. Помогать людям. Если ей хочется называть это так.

— Ты уходишь от ответа, но пусть. А я всю жизнь бежала от всего, что хоть отдаленно напоминало реальные чувства, потому что моя мать всё время гналась за любовью, которая давно умерла, а я расплачивалась за это. — Кора опускает взгляд, признаваясь в этом, и я понимаю, что она открывается мне, хотя я её об этом не просил. — Когда я стала достаточно взрослой, я целиком ушла в работу, и до сих пор мне этого хватало. По крайней мере, я так думала… — Она пожимает плечами и поднимает на меня глаза.

— Ты потрясающе делаешь свою работу, — напоминаю я ей.

— Да. Но я пришла сюда трахаться, а не разговаривать, — говорит Кора. — И я слышала о тебе ещё кое-что, — добавляет шепотом, полностью игнорируя всё, что только что мне сказала, будто этого и не было. Но я запоминаю каждую деталь, когда речь идёт о ней.

— И что же?

— Это секрет. Если я тебе скажу, мне придется тебя убить. — Она подмигивает и стягивает с себя блузку, обнажая красный кружевной лифчик. Я прикусываю нижнюю губу, наблюдая, как она спускает юбку вниз по ногам. — Возьми свои чётки, Арло. И трахни меня так, как трахаешь других женщин.

Я даже не пытаюсь спорить с ней и объяснять, что она совсем не такая, как все те безымянные, безликие женщины. Она всё равно мне не поверит. Вместо этого я поднимаю руку к её шее.

— На твоей идеальной коже останутся следы, — предупреждаю.

Убираю руку и смотрю на её сжатые губы, с трудом сдерживаясь, чтобы не наклониться и не впиться в них зубами. Она стягивает трусики, наклоняется, поднимает их с пола и подносит прямо к моему лицу.

— Открой рот, — приказывает. Я подчиняюсь, и она засовывает трусики мне в рот. — Возьми чётки… и не вздумай быть нежным.

Прежде чем я успеваю себя остановить, моя рука оказывается у неё между ног, палец скользит по складкам, а я вдыхаю запах, поднимающийся от её трусиков у меня во рту.

Чёрт. Мне нравится, как она пахнет.

— Шевелись, или я уйду. — Её тон не оставляет места для возражений, так что я убираю руку и иду в спальню, где оставил чётки на прикроватной тумбочке. Я замираю, ощущая в ладони привычный вес. Впервые за долгое время мне не хочется их использовать.