Это отвратительно. Ебануто. Извращенно.

Я знаю, откуда это идёт.

Я это понимаю.

Я не был бы тем уважаемым и успешным специалистом в области психического здоровья, каким являюсь, если бы не понимал собственные мотивы — почему мне нужно ломать женщину и одновременно наблюдать, как она кончает от удовольствия.

Некоторые это ненавидят. Или делают вид, что ненавидят. Но они всё равно возвращаются снова.

Интересно, какой была бы Кора.

Позволила бы мне говорить ей, какая она, блядь, плохая девочка? Позволила бы мне разломать её на части, чтобы наблюдать, как она пытается собрать себя обратно?

Я хотел бы это выяснить. Это я знаю точно.

— Для чего чётки? — спрашивает Кора, кивая на чёрные бусины, намотанные на мою руку. Я замечал, что она поглядывает на них уже несколько раз, но спросила только сейчас.

— Мне нравится использовать их, чтобы душить женщин, с которыми я трахаюсь, — говорю я и замолкаю, ожидая её реакции.

Её зелёные глаза, цвета молодой весенней листвы, скользят от моего лица к руке, а дыхание слегка сбивается после моего признания.

— Ты трахаешься со многими женщинами? — спрашивает она.

Я наклоняюсь вперёд так близко, что чувствую запах вина. Помады на её губах почти не осталось по сравнению с тем, что было раньше.

— А ты трахаешься со многими мужчинами? — парирую, оставаясь в её личном пространстве. Большинство женщин отпрянули бы, но она остаётся неподвижной, принимая вызов.

— Я трахалась с несколькими.

— И тебе понравилось? — спрашиваю, и она кивает. — Тебя когда-нибудь душили?

— Нет, — отвечает Кора спокойно.

Интересно, что на самом деле способно её выбить из равновесия, проникнуть под кожу и заставить кричать. Я очень хочу это выяснить.

— Арло.

— Да, Кора?

— Думаю, ты должен поцеловать меня.

— Думаю, я должен дождаться, пока ты протрезвеешь, — отвечаю, потому что хочу, чтобы она это помнила.

— Этого не будет.

Затем она наклоняется, и прежде чем я успеваю остановить её, целует меня. Я сжимаю чётки, подавляя желание притянуть её, схватить, усадить к себе на колени. Но другая рука не слушается: поднимается и скользит в её волосы, притягивая ближе.

Она такая сладкая на вкус, и я знаю, что дело не только в вине, которое Кора пила весь вечер. Дело в ней. Она приоткрывает губы, её язык касается моего. Из груди вырывается низкое рычание, когда я сжимаю её волосы чуть сильнее. Кора не отстраняется. Наоборот — углубляет поцелуй, и я чувствую, как она придвигается ко мне ближе, прежде чем я чувствую резкий укол. Она прикусила меня так сильно, что выступила кровь. Мой член становится ещё твёрже, когда я отстраняюсь и вижу удовлетворение на её лице — особенно в тот момент, когда её язык скользит по нижней губе, смакуя каждую каплю.

Но чего я точно никогда не сделаю — не стану трахать женщину, пока она пьяна. Я во многих отношениях испорчен, но не в этом. Хочу, чтобы она полностью осознавала каждое моё прикосновение. А с затуманенной алкоголем головой это невозможно. Она смотрит на меня в ответ — с припухшими губами, которые, уверен, выглядели бы восхитительно, обхватывая мой член.

— Спокойной ночи, Арло, — сбивчиво произносит она, её дыхание всё ещё неровное.

— Мы увидимся завтра, — напоминаю я.

Она тихо смеётся, поднимается и на нетвёрдых ногах направляется к выходу.

Я подзываю официантку и киваю в её сторону:

— Проследи, чтобы она благополучно села в такси.

Официантка кивает и идёт за ней.

Я сжимаю чётки в ладони, представляя, как они будут обвиты вокруг её горла — как она позволит мне душить её ими, отдавая мне каждый вдох.

От одной мысли пульс ускоряется.

Однажды она будет умолять об этом.

И когда это случится, я оставлю свои следы — глубокие и недвусмысленные, — чтобы у неё не осталось сомнений в том, кому она принадлежит.

У меня болит голова.

Это первое, о чем я думаю, когда просыпаюсь.

Я принимаю пару таблеток тайленола, кое-как собираюсь и привожу себя в порядок. Из учреждения, где находится мама, попросили заехать сегодня и подписать документы. Ей с каждым днём становится хуже, так что для неё пересмотрели план ухода. Наверное, поэтому я вчера так напилась — переживать утрату человека, который ещё жив, невыносимо тяжело.

А потом я вспоминаю поцелуй с Арло. О чём я, блядь, думала? Я прекрасно знаю, что нельзя смешивать работу и удовольствие. А я сделала это с мужчиной, у которого и без того самодовольства через край. Неужели я подлила масла в огонь, поцеловав его на людях? Сейчас я не могу думать о нём и о том, как он меня целовал, потому что даже несмотря на похмелье понимаю: это был лучший поцелуй в моей жизни.

И его чётки — те самые, которыми он душит женщин, пока трахает их… почему это не отталкивает меня? Должно бы. Я никогда раньше не делала ничего подобного, но мысль о том, как они туго обвивают мою шею, впиваясь в кожу, не выходит у меня из головы.

Я сажусь в машину и тут же получаю уведомление: документы были отправлены Арло, но он их отклонил.

Разумеется.

Быстрее бы уже выходные.

Эта неделя — сплошной бардак, а ведь она только началась.

В учреждении я первым делом иду к маме. Сегодня хороший день, потому что она улыбается мне. Я целую её в щёку, а мама отстраняется и внимательно смотрит мне в лицо. Говорю, что на следующей неделе не смогу заехать, она растерянно хмурится, но ничего не отвечает. Затем достаю из сумки плитку белого шоколада, кладу её на прикроватную тумбочку и целую маму на прощание.

Выйдя из её комнаты, я встречаю Барри — одного из медбратьев, с которым чаще всего общаюсь по вопросам, связанным с маминым уходом. Он просматривает со мной документы, всё объясняет и показывает, где поставить подпись. Это место стоит дорого, и одна из причин, по которым я так много работаю, — возможность оплачивать её уход и при этом не отказываться от собственной жизни. Я наконец дошла до того момента, когда очередное списание за её содержание больше не бьёт по карману. На это ушли годы и немало усилий, но, пожалуй, результат того стоит: здесь о ней действительно хорошо заботятся.

Мой телефон звонит, как только я выхожу на улицу. На экране высвечивается имя Арло. Я на секунду задумываюсь, не сбросить ли звонок.

Он будет спрашивать про вчерашний поцелуй?

Предложит снова увидеться?

Но почти сразу понимаю, что ошибаюсь. Он вызывает меня. Ему нужно, чтобы документы привезла именно я.

Подношу телефон к уху и делаю глубокий вдох перед тем, как ответить.

— Алло.

— Ты прислала кого-то вместо себя, хотя я чётко сказал, что документы должна доставить ты лично? — рычит он, и где-то на фоне хлопает дверь.

— Да. У меня была срочная встреча.

— Ты знаешь мои условия. Хочешь, чтобы я их подписал — привези сама.

— Ты чертовски любишь командовать, — выпаливаю я и тут же прикусываю щеку изнутри из-за своей внезапной вспышки. Сваливаю всё на похмелье.

— Да. И не только в этом контексте. — Он продолжает, когда я молчу. — Значит, я скоро тебя увижу?

— Уже еду, — отвечаю и сбрасываю вызов.

Мой офис по пути, поэтому я заезжаю туда ненадолго, чтобы забрать нужные документы. С папкой в руках иду по коридору и захожу в приёмную, ожидая увидеть кого-нибудь из пациентов. Но там пусто — только администратор за стойкой.

— Отлично, Вы пришли. Я могу уйти на перерыв, — говорит она, вставая и хватая телефон. Я на секунду теряюсь. Прежде чем успеваю что-то спросить, женщина добавляет: — Он просил передать, чтобы Вы сразу проходили к нему.

— А где его пациенты? — интересуюсь.

— Он отменил все приёмы на сегодня, — пожимает она плечами, обходит стойку и выходит, оставляя меня одну в приёмной.

Я стою, ошеломлённая.

Зачем ему отменять все приёмы?

Я не понимаю.

Я уже почти решаю оставить документы на стойке и уйти, когда дверь кабинета открывается и появляется Арло.