Идея поставить для детей нижнего города рождественскую ёлку пришла мне в голову в начале ноября, на следующее утро после обхода Жигулёвской окраины с Добросклоновым, когда у меня в ушах ещё стояло: «Дядя, ты с гостинцами?»

Я тогда проснулся в шесть утра, не по будильнику — просто глаза открылись сами, и в голове, без всякого перехода, уже лежала готовая идея. Не новая. В Нижнеярске, в две тысячи шестнадцатом году, один из муниципальных проектов, который я курировал лично, называлось «Новогодняя ёлка для детей из малообеспеченных семей» — со всей бюрократической формулой, положенной в двадцать первом веке, от списка получателей до отчётности по закупкам. Через пять лет проект стал ежегодным, с бюджетом в миллион шестьсот тысяч рублей, с программой, которую писали приглашённые аниматоры, с раздачей сладких пакетов, в которых стояло по восемнадцать наименований продукции по внутреннему списку допущенных поставщиков. В конце — отчёт мне на стол: столько-то семей охвачено, столько-то потрачено, столько-то фотографий для местных СМИ.

Здесь, в Бережанске восьмидесятых годов девятнадцатого века, ни одного из этих элементов у меня не было. Ни миллиона шестисот, ни аниматоров, ни списка поставщиков. У меня был небольшой приходской зал воскресной школы, Краснов как распорядитель, Серафим, которого можно попросить благословить, Морозкин, через которого можно дёшево закупить пряники и сушки, Сапожников, через которого можно распространить приглашение в нижний город. Бюджет я отделил из собственных личных средств: двадцать рублей на подарки, десять рублей на свечки, нити, бумагу для цепей. Итого тридцать рублей на шестьдесят человек, по полрубля на ребёнка. В Нижнеярске мы тратили на одного ребёнка около тысячи восьмисот рублей. Разница — четыре тысячи раз. В деньгах двадцать первого века.

В эмоциях — посмотрим.

Двадцать восьмого декабря, во вторник утром, в девять часов, я был в приходском зале при Преображенском соборе. Ёлку привезли вчера из-под Глинок. Это была обыкновенная небольшая ель высотой в две с половиной сажени, с ровными ветвями, срубленная в лесу морозкинскими людьми и доставленная на санях. Краснов вчера весь вечер устанавливал её в крестовину посреди зала, а сегодня с тремя старшими учениками воскресной школы (два мальчика лет пятнадцати и одна девочка четырнадцати лет) украшал.

Я вошёл — в зале пахло хвоей, свежим деревом и лёгким печным дымом. Краснов стоял на стремянке, прикреплял к верхней ветке маленькую жестяную восьмиконечную звезду (специально сделал жестянщик на Хлебной по заказу на прошлой неделе за сорок копеек). Увидел меня, закрепил звезду окончательно, спустился.

— Павел Андреевич. Здравствуйте.

— Здравствуйте, Василий Лукич. Как идёт?

— По плану. Цепи закончили вчера втроём с учениками. Свечки — вот, тридцать штук маленьких, восковых. — Он указал на жестяную коробку на столе у окна. — Зажимы к ветвям — на месте. Перед приходом детей зажжём все, перед уходом — задуем. Никто рядом с горящей ёлкой без взрослого не оставит.

— Хорошо.

— Серафим пришёл?

— Придёт к половине шестого, как условились. Благословит перед чтением.

Я прошёл по залу. Зал был вычищен вчера — полы вымыты, скамьи, которые обычно стояли рядами для учебных занятий, сдвинуты к стенам, освобождая середину под ёлку и хоровод. В левом углу — стол с самоваром, чайник, стаканы (сорок штук, позаимствованы у Морозкина из его торгового склада), блюдо с сушками, ящик с пряниками в бумаге. Пряники — гречишные, маленькие, по пять копеек на розничном рынке; для шестидесяти штук Морозкин выторговал оптом у булочника Тихомирова по четыре копейки.

— Приглашения разошлись? — спросил я.

— Через Никиту Петровича — по нижнему городу пошёл слух с позавчерашнего вечера. Через Серафима — вчера объявлено с паперти после вечерни. Через двух других приходских священников — по их приходам сегодня утром. Я ожидаю человек сорок-пятьдесят.

— Пряников у нас шестьдесят.

— Значит — с запасом. — Краснов коротко улыбнулся. Он редко улыбался, и его улыбка всегда имела деловой характер: не «я рад», а «план подтверждён».

Я окинул ёлку взглядом ещё раз. Она была украшена сдержанно: золотые бумажные цепи, несколько деревянных фигурок (вырезанные вчера вечером одним из учеников — простые, не изящные, но свои), жестяная звезда наверху, маленькие свечки в зажимах. Под ёлкой, на белой простыне, расставлены были соломенные фигурки Вифлеема — Иосиф, Мария, Младенец в яслях, вол и осёл. Краснов сам сделал их по просьбе Серафима.

— Василий Лукич. Спасибо за работу.

— Это не работа, Павел Андреевич. Это удовольствие.

Я на секунду остановился. Краснов, в очередной раз, использовал формулировку, которая в Бережанске восемьсот восемьдесят первого года между начальником и подчинённым не была принятой. Но у нас с Красновым так и выстраивались отношения с августа — на вежливо-равных, а не на купеческой иерархии. Это мне подходило. Ему — тоже.

Я ушёл в управу.

Весь день в управе прошёл в подготовке ответа губернии по вчерашнему запросу. Сычёв и Белкин сидели у меня в кабинете с десяти утра до четырёх. К четырём готов был первый черновик из трёх документов: официальный ответ городского головы, приложение — свидетельство о переоформлении товарищества (Морозкин теперь единоличный пайщик, я — наёмный управляющий с компенсацией ретроактивно), и юридическая справка Белкина со ссылками на Городовое положение семидесятого года.

В четыре двадцать я отпустил их — Сычёв обещал за вечер переписать набело, Белкин уходил к себе в контору. В половине пятого я вышел из управы и пошёл пешком в приходский зал. Соборная уже горела всеми фонарями: в начале пятого по нашему зимнему расписанию их зажигали, и к половине пятого горели все тридцать. Морозно было — около десяти градусов. Снег под ногами поскрипывал.

Я шёл и думал об этом разнобое дня. Утром — министерский казённый конверт с запросом губернатора о моём незаконном коммерческом предприятии. Днём — мобилизация трёх специалистов для бумажного ответа. Вечером — ёлка для шестидесяти бедных детей. В двадцать первом веке человек моего положения такого разнобоя просто не имел бы: я бы делегировал подготовку юридического ответа специалистам, а ёлку — отделу по социальным делам, и присутствовал бы только короткое для фотографии. Здесь я делегировать не мог: ответ по губернии писал сам с двумя помощниками, потому что других не было; на ёлку шёл лично, потому что для бережанцев нижнего города участие городского головы лично имело смысл, которого в Нижнеярске у такого участия давно не было.

Когда я подошёл к приходскому дому, на крыльце уже стояли человек пять взрослых с детьми, дожидаясь начала.

В половине шестого к приходскому дому со всех сторон начал подходить народ. Это было замечательное зрелище.

Шли через Соборную — с Жигулёвской, через Рыбную, через Нижнюю Пристанскую, с улочек, названий которых я за девять месяцев в Бережанске ещё не всех знал. Шли по двое, по трое, маленькими семейными группами. Мать с ребёнком и тёткой. Отец с сыном. Бабка с тремя внуками сразу. В тёмных полушубках, в драных тулупах, в платках серых и чёрных, в стоптанных валенках. Дети в большинстве одеты теплее взрослых — матери отдавали им последнее.

К шести вечера в зале стояло сколько-то больше, чем сорок-пятьдесят, но посчитать точно было нельзя, потому что дети всё время двигались. По моей оценке, которую я потом сверил с Красновым, человек шестьдесят детей и ещё сорок взрослых — примерно сто человек в зале на двести квадратных аршинов, довольно тесно.

Ёлка была зажжена в шесть без десяти. Краснов аккуратно подходил к каждой из тридцати свечек с длинной спичкой и зажигал по очереди. Это заняло около минуты. Когда все тридцать загорелись, в зале сделалось заметно светлее, и тишина стала другой — потрясённой.