Морозкин положил перо. Закрыл книгу. Сложил руки перед собой.

— Хомутов. Имени такого не слышал.

— Я тоже. Но рекомендация идёт через Иоганна Вебера, Рижский политехникум. Это не случайный человек. И сумма — в смете, которую мы с вами утвердили в июне.

— Ставка разумная, — произнёс Морозкин. — Я ожидал сто пятьдесят, даже сто восемьдесят. Сто двадцать значит, что человек хочет работать, а не только зарабатывать.

Он помолчал. Я ждал. В Морозкине была та стариннокупеческая привычка, при которой решение не объявляется сразу, даже если оно уже принято: сначала пауза, потом фраза. Пауза — это уважение к делу. Короткая фраза — это уважение ко времени собеседника.

— Согласен, — произнёс он наконец. — Пишите, Павел Андреевич. Мы его ждём.

— Тогда второе. Договор о товариществе. Мы договаривались в июне оформить у нотариуса в Казани. У меня с тех пор сложилось другое мнение. Казань — три дня в один конец, два дня на оформление, три обратно. Восемь дней на круг. И потом ещё ждать выписок из реестра. Если же мы будем оформлять здесь, в Бережанске, у Пивоварова, это займёт три дня максимум. Пивоваров не хуже казанских. Бумаги он делает чисто, печать имеет, реестр губернский пришлёт выписку почтой.

Морозкин задумался. Оформление в Казани было его идеей, и отказываться от неё ему пришлось бы с осторожностью. Старообрядческая осторожность не любит менять принятых решений без веской причины.

— Пивоваров — православный, — произнёс он наконец, не как возражение, а как замечание.

— Православный. Но нотариус в России занимается гражданскими делами, не духовными. Печать у него государственная, а не церковная. Бумагу он составит по закону, а не по вере.

Морозкин улыбнулся чуть заметно.

— Это вы складно говорите, Павел Андреевич. Хорошо. Пивоваров так Пивоваров. Но, — он поднял палец, — при оформлении хочу, чтобы присутствовал мой доверенный из Казани. Я его выпишу. Три дня на приезд, день на оформление. К десятому числу всё будет готово.

— Принимается.

— И, — добавил он, — я настаиваю на одном пункте в договоре. При форс-мажоре, включая арест одного из пайщиков по уголовным основаниям, второй пайщик имеет право выкупить долю арестованного по балансовой стоимости за тридцать дней. Это обычная практика в серьёзных купеческих товариществах, но в уездных договорах её часто забывают.

Я посмотрел на него. Морозкин не смотрел на меня в ответ: он глядел в сторону, на икону.

— Арест по уголовным основаниям, — повторил я.

— Арест по уголовным основаниям, Павел Андреевич. Это не означает, что я его жду. Это означает, что мы в России в восемьдесят первом году, и при Гордееве, и при вашем новом положении в городе, — никто из нас не застрахован от того, что в один прекрасный день может прийти полиция и спросить про какие-то бумаги, которые лежат у нас в шкафу.

Он был прав. Я знал, что он прав. И мне это не нравилось, потому что Морозкин, глядя на икону, произносил вслух то, о чём я сам думал по ночам в апреле, май, июнь. Тёмное наследство настоящего Стрешнева — старая земельная афера, подрядные откаты, — было прикрыто в мае, но не закрыто. Если Гордеев решит бить по-крупному, он может поднять эти бумаги.

— Принимается, — произнёс я.

— Хорошо. Тогда завтра я посылаю за доверенным в Казань. К десятому июля будем у Пивоварова.

— К десятому. Благодарю, Савва Парфёнович.

Я встал. У двери обернулся.

— Савва Парфёнович. Ещё одно.

— Слушаю.

— Вы помните, в Глинках вы говорили: «ускоряем». Я тогда не сказал вам одной вещи. Сейчас скажу. Ускоряем мы не на один шаг. Кирпичный завод — это начало. Если завод окупится в два года, как мы рассчитали, на следующем обороте я хочу предложить вам стекольное производство. Это другое сырьё, другие специалисты, но это следующий логический шаг. Через пять лет — механические мастерские. Я это говорю не сейчас, чтобы вы решали. Я это говорю, чтобы вы знали, что первый договор — он не последний.

Морозкин медленно наклонил подбородок.

— Я это и так понял, Павел Андреевич. В Глинках. Хорошо, что вы говорите вслух.

Я вышел. На улице было жарко, воздух дрожал над булыжником. Ерофей сидел на козлах и сплёвывал с регулярностью маятника. Я сел в дрожки и поехал обратно в управу.

По дороге думал: Морозкин видит дальше, чем я позволяю ему видеть. Это не опасно. Это полезно. С человеком, который видит дальше, легче работать, чем с человеком, которому нужно каждый раз объяснять, зачем мы делаем то, что делаем.

III

Пятого числа, в пятницу, я взял с собой Сычёва и съездил на Лесной овраг. Не в Глинки, куда мы ездили с Морозкиным в июне, а на самый Лесной овраг — на окраину Бережанска, у дороги к мосту через речку Каменку. Там, согласно проекту, должен был встать не сам завод (завод шёл за город, ближе к глиняному карьеру в Глинках), а заводской склад и причал для баржевой отгрузки.

Логика была простая: глину копать в Глинках, возить за пятнадцать вёрст в Бережанск к печи — невыгодно. Лучше поставить печь ближе к глине. А вот готовый кирпич проще вывозить к Волге: по Волге его можно было продавать от Нижнего до Астрахани, по железной дороге пока нет, а на подводах далеко. Значит, склад у воды, в городе, и причал.

Лесной овраг и был подходящим местом: вход в овраг с запада, дорога из Глинок выходит прямо к нему, а через овраг по небольшому мосту — дорога к Волге, к пристани. Мост, правда, требовал ремонта: я отметил это ещё в июне, когда ехал с Морозкиным в Глинки. Тогда собирался ремонтировать мост «сразу после дамбы», но дамба съела бюджет, и ремонт отложили на осень.

Сычёв ехал рядом со мной в дрожках и молчал. Он не любил выезды за город: управский человек, для которого всё, что за заставой, — это другая планета. Я заставлял его ездить со мной ради простой цели: Сычёв должен был знать город и уезд не только по бумагам, но и глазами.

— Фёдор Игнатьич, — произнёс я, когда мы подъехали к мосту через Каменку. — Посмотрите на мост.

Сычёв посмотрел. Мост был деревянный, короткий, в четыре пролёта, с бревенчатым настилом. В настиле зияли две дыры, небольшие, но заметные. Сваи, которые держали пролёты, у основания были подгнившие: местами отходила кора, местами трухлявая древесина крошилась от прикосновения.

— Мост плохой, Павел Андреевич.

— Мост не плохой. Мост опасный. Через этот мост осенью повезут первые возы с кирпичом к пристани. По пять пудов на воз, три воза в день. Мост такой нагрузки не выдержит.

— До осени можно поправить.

— Поправить можно. Стоимость?

Сычёв прикинул.

— Перестилка настила — рублей двадцать. Замена двух свай — ещё тридцать. Если подрядиться к мужикам из Заставы, дешевле. Если через губернского подрядчика — дороже. Я бы предложил через Заставу: они мост строили ещё в шестьдесят восьмом, знают его, сделают за месяц.

— Оформляйте подряд. Пятьдесят рублей из городского бюджета, статья «содержание переправ и мостов». Срок работ — до пятнадцатого августа. Чтобы к приезду Хомутова мост уже стоял.

— Будет сделано, Павел Андреевич.

Мы проехали через мост — аккуратно, объезжая дыры в настиле — и остановились у входа в овраг с восточной стороны. Склон был пологий, покрытый травой, с редкими кустами шиповника. Внизу, в самом овраге, тёк ручей, впадавший в Каменку. Место для склада подходило: сухо, овраг защищает от ветра, дорога рядом, до Волги две версты.

Я вышел из дрожек. Прошёлся по верхней кромке оврага, прикидывая размеры. Сто аршин в длину, пятьдесят в ширину — этого хватит на склад под двести тысяч кирпичей и на подсобные постройки. Я вернулся к Сычёву.

— Фёдор Игнатьич. Участок отмечаем. Начинаем хлопотать о выделении городской земли под заводской склад товарищества Стрешнева-Морозкина. Срочность умеренная: хлопоты можно вести с августа, но подготовить документы нужно сейчас, пока тепло и можно провести замеры.

— Земля здесь городская, Павел Андреевич. Это выгон, пасут скот, не ценный.