Это был не мост, который через двадцать лет переделают. Это был фонарь, который будет стоять на этом углу ещё, по крайней мере, лет тридцать. Его будут менять на газовый в нулевых годах двадцатого века, потом на электрический в десятых. Но эта опора, этот столб, этот угол — останутся. И каждый вечер кто-то будет видеть на этом углу свет.

— Фонарь горит, Павел Андреич, — сказал Савельич.

— Горит.

Мы постояли ещё минуту. Потом Савельич пошёл к следующему столбу — проверять второй фонарь.

— Завтра — официальная церемония? — спросил Добросклонов.

— Завтра, Пётр Алексеич. В половине шестого. Приглашённых человек пятьдесят. Молебен у Серафима, моё слово, зажжение двенадцати фонарей, приём в приходских палатах.

— Приходите, Варвара Алексеевна?

Я посмотрел на него. Добросклонов, глядя чуть в сторону, вежливо пуговицу на верхней петле своего мундира тронул. Это был его обычный знак — «я понимаю больше, чем говорю, но ничего дурного».

— Она получила приглашение, Пётр Алексеич. Ответа пока нет.

— Ясно, Павел Андреевич.

Он больше ничего не спросил.

Мы обошли оставшиеся десять столбов. На каждом проверили крепление, регулировку фитиля, состояние стекла, количество керосина. Савельич сделал пометки в тетрадке. К семи вечера мы закончили. Я отпустил бригаду — они шли ужинать в «Волгу».

Я пошёл домой пешком, через Соборную, мимо первого горящего фонаря. Он всё ещё горел — ровно, тихо, по-домашнему. За углом у собора начиналась обычная зимняя темнота Бережанска, и эта темнота казалась более тёмной, чем обычно, из-за контраста.

Завтра в половине шестого на этой улице одновременно зажгутся двенадцать фонарей. На Соборной площади, у главного собора, у ограды церкви, у моего дома (один из двенадцати поставлен ровно напротив моих ворот — Савельич специально, с моего молчаливого одобрения). Пятьдесят приглашённых выйдут из приходских палат после молебна. Кто-то, может быть, Варвара Алексеевна Рязанцева, будет в толпе — а может быть, не будет. Сапожников будет смотреть издали, как обещал. Казанские, если Сапожников справится за сутки, уже уедут. Если не справится — завтра ещё будут в городе, под моим приглашением на торжество никто их не позвал, но по улицам они ходить могут.

Две тени висели над завтрашним днём: моя неопределённость по Варваре и неопределённость Сапожникова по казанским. Третья тень, которую я не видел, но о которой догадывался, — Петербург, где в министерстве Мальцев уже, вероятно, получил документы от Петра Гордеева и писал первый запрос.

Я дошёл до дома. Николай в кабинете наверху, как обычно, занимался. Я поднялся, разделся, сел за стол в своём кабинете, открыл рабочую тетрадь. Написал: «6.12.1881 — Николин день. Церемония освещения. Двенадцать фонарей. Программа готова. Приход Варвары — под вопросом. Сапожников — в работе. Завтра поймём, как всё сошлось».

Закрыл тетрадь.

Задул свечу.

Посмотрел в окно.

Напротив ворот моего дома на Соборной стоял четырнадцатый из зажжённых сегодня фонарей. Он горел ровно и спокойно, как будто всегда тут стоял. Я смотрел на него минуты две. Потом лёг.

В эту ночь я спал хорошо. Это было, пожалуй, первое за две недели — после провокации восемнадцатого ноября — спокойное засыпание. Я его себе заслужил.

Одиннадцатого декабря, в воскресенье утром, в кабинет городской управы вошёл Сапожников.

Он пришёл один, без предварительного извещения через приказчика или дворника, что для него было редкостью: обычно Сапожников предупреждал о своих визитах за сутки, давая мне и Сычёву возможность отпустить посторонних. В этот раз — просто открыл дверь, снял шапку, сел на стул напротив моего стола. Сычёв, стоявший у шкафа с бумагами, молча вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Никита Петрович.

— Павел Андреевич. Докладываю. Казанские уехали. Двое — вчера, по доброй воле. Третий — сегодня ночью, после разговора. Не убит. Ходит. Доехал до Казани — там его встретят свои, если свои у него есть.

— Деталей разговора не прошу.

— Детали знать не надо. Деталей в таких делах не запоминают. Важно, что они в город больше не приедут.

— А новые? Вместо них?

Сапожников помолчал. В его молчании было то особенное уездное терпение, с каким старые люди отвечают на важные вопросы: не спеша, прожёвывая формулировку.

— Павел Андреевич. В Казани знают теперь, что Бережанск закрыт. Они попробовали — не вышло. Следующие попробуют через год-полтора, не раньше. За это время у нас с вами много чего ещё поменяется. Глядя в нынешнюю минуту — спокойно.

— Хорошо.

Он встал. У двери, уже в шапке, обернулся.

— На торжество сегодня не приду, как обещал. Посмотрю издали. Чтоб гостям не смущать.

— Я помню.

Он вышел. Сычёв, просунув голову в дверь, одним взглядом спросил: доложено? Я кивнул. Он прошёл к своему столу, положил передо мной три листа: подтверждённый список гостей, программу молебна (от Серафима, с красной карандашной правкой Отца Дьякона) и короткую записку от нотариуса Пивоварова.

— Аполлон Иванович, — произнёс я, развернув записку. — Просится быть в числе гостей. С сопровождающим лицом.

— Знаю, Павел Андреевич. Это не его просьба. Это — вежливая форма для сопровождающего.

— То есть?

— Аполлон Иванович сегодня сопровождает на церемонию Варвару Алексеевну Рязанцеву.

Я опустил записку. Обернулся к Сычёву. Сычёв, на полсекунды дольше обычного задержавшись у пенсне (он всегда поправлял пенсне перед тем, как сказать деликатное), добавил:

— Это, как вы понимаете, не случайно. Варвара Алексеевна не хочет появляться без сопровождения. И выбрала именно Пивоварова — человек нейтральный, общепризнанный, невозможный для сплетен.

— Я понимаю.

— Приглашение в числе гостей означает — приход в приходские палаты к приёму после молебна. То есть она будет не только в толпе, но и в непосредственной близости к вам.

— Фёдор Игнатьич, — я немного усмехнулся, — вы пояснили, как офицер штаба разъясняет диспозицию противника.

— Привычка, Павел Андреевич.

Он тоже не улыбнулся — но у Сычёва это и было улыбкой.

К половине шестого вечера Соборная улица Бережанска выглядела так, как ни разу не выглядела за двадцать семь лет правления Александра Николаевича и за первый неполный год правления Александра Александровича: у каждого четвёртого дома стоял тёмный чёрный столб с неосвещённым пока фонарём в медной оправе, ряд этих столбов тянулся от полицейской части до соборной ограды и дальше, за угол, до Торговой; на самой улице и площади стояла толпа.

Толпа, какой в последний раз стояла в Бережанске — я справился у Сычёва — в день коронационного молебна по восшествии на престол, двадцать восьмого мая нынешнего года. Тогда она была организованная, по сословному порядку: купцы — у ограды собора, мещане — у фасада управы, простой народ — по Торговой. Сегодня она стояла вперемешку. По моим приблизительным оценкам, в толпе было не меньше семисот-восьмисот человек, хотя приглашённых официально значилось шестьдесят. То есть семьсот человек пришли сами. Семьсот человек в Бережанске — это примерно один из тридцати пяти жителей. Для первой зимней церемонии это было очень много.

Мороз к вечеру устоялся на двенадцати градусах. Люди пришли в тулупах, шубах, полушубках, у кого что было. Дети были одеты по-взрослому: маленькие отцовские пиджаки, подвёрнутые на рукавах, маленькие материнские шали, обмотанные три раза. Я замечал в толпе мальчиков лет пяти-семи, сидящих на плечах у отцов — так, чтобы видеть поверх голов. Один такой мальчик, ближе к моей сцене, держал в руке куль семечек и грыз их с серьёзным сосредоточенным выражением, не поворачивая головы.

Молебен у первого фонаря начался ровно в пять тридцать. Серафим вошёл с торжественной медленностью, в праздничном облачении, в сопровождении Отца Дьякона, двух пономарей и мальчика-хоровика с кадильницей. Остановился у столба. Дьякон прочёл начальный возглас. Хоровик — ещё не ломавшимся голосом — пропел «Благословен Бог наш». Серафим начал службу.