— Сколько времени потребуется?

— От шести недель до трёх месяцев. Но это уже не наша шахматная партия. Это другого уровня.

— А здесь, в городе?

— Здесь — мы держим оборону. Ничего активного. Стрешневу дадим почувствовать, что мы затихли. Пусть успокоится. Пусть занят собой и декабрьской думой — у него там своё постановление, он к нему готовится. Пусть готовится. Когда Мальцев пришлёт из министерства запрос — это будет неожиданно. В этом вся разница: удар по разнесённым линиям.

Трофимов коротко кивнул. Кривцов — не кивал, он просто слушал.

Гордеев встал. Взял шляпу — сегодня надел перед зеркалом, правильно. Застегнул сюртук.

— Идёмте. Мне нужно к Петру. У него в двенадцать поезд в Казань. Пусть из Казани телеграфирует в Петербург немедленно.

Двадцатого ноября, в воскресенье вечером, мы с Сычёвым сидели в моём кабинете в управе. За окном шёл мелкий ноябрьский снег. На Соборной площади работники братьев Шнурковых уже установили четыре столба для керосиновых фонарей и ставили пятый. До Николина дня оставалось семнадцать дней.

Самовар на моём столе — я завёл привычку заваривать вечерний чай прямо в кабинете, после того, как рабочий день закончился. Сычёв сидел напротив, со своим стаканом. У каждого в блюдечке лежал кусочек сахара — он колол заранее, дома, и приносил в жестянке. На каждом из нас был рабочий сюртук.

— Мы победили, Павел Андреевич.

— Мы выиграли эпизод, Фёдор Игнатьич. Гордеев сегодня злее, чем был неделю назад. Это не победа, это накопление.

Я открыл рабочую тетрадь. На странице «ноябрь — итоги и планы» я записывал свои соображения в формате, который сам придумал ещё в октябре: состояние ресурсов, враги, козыри, ближайшие задачи. Это была сжатая служебная записка самому себе, из тех, которые в Нижнеярске я составлял каждую пятницу.

Я перечислял про себя, для Сычёва — не вслух, но в общем смысле ему понятно:

— Козыри у нас сейчас четыре. Первый: дело номер восемьсот сорок семь о лесной концессии Гордеева — в ящике, запечатано, «оружие, которое нельзя применять первым». Второй: долг Гордеева Цукерману — четыре тысячи, сигнал его финансового напряжения. Третий: думское большинство — шестнадцать голосов, как на освещении в октябре. Четвёртый: кирпичный завод — первая партия в марте, и это значит, что к лету будущего года Бережанск перестанет зависеть от гордеевских кирпичных складов.

Сычёв записывал. Он делал это не потому, что не запомнил бы, а потому, что ему было приятнее держать в руке перо.

— А что добавить, Фёдор Игнатьич?

— Пятый козырь — ваша репутация в нижнем городе. Она растёт, Павел Андреевич. После дровяного склада — особенно. В воскресенье в нижнем городе, по моим сведениям, в четырёх трактирах об этом говорили в пятницу вечером. Содержание — разное, но общее: «голова делает». Это — политический капитал, который невозможно быстро уничтожить.

— Пять козырей.

— Пять.

Я помолчал, прежде чем продолжить.

— Фёдор Игнатьич. Мне этого мало. Нужен шестой — то, что сделает мир с Гордеевым выгоднее войны. Нельзя загонять крысу в угол — она набрасывается. Нам нужно оставить Гордееву дверь, в которую он может выйти без потери лица. Что-то, на что он согласится, потому что это лучше, чем продолжение драки.

Сычёв подумал и предложил:

— Павел Андреевич. Может быть — совместное предприятие?

— Уточните.

— Через три года, когда кирпичный завод заработает в полную силу, на Волге выше Бережанска будет стройка. Там нужен будет хлеб, дрова и известь в огромных объёмах. Тарас Лукич держит пристань и часть дровяной торговли. Если мы ему предложим закрытый контракт на поставки — он согласится. Он купец, не идеолог. Его война с вами — это не против вас лично. Это за контроль над городом, потому что контроль раньше принадлежал ему, а теперь уходит. Если вы ему дадите канал, по которому его деньги продолжают течь, — он пойдёт на мир.

Я посмотрел на Сычёва. Для чиновника уездной управы тридцатилетней выслуги это была формулировка, к которой в Нижнеярске я бы относился с уважением. Сычёв за шесть месяцев работы со мной научился думать на одну-две клетки вперёд.

— Фёдор Игнатьич. Запишите эту мысль. Мы к ней вернёмся весной. После того, как первый кирпич выйдет из печи.

— Записал.

Я закрыл тетрадь. Допил чай.

— Фёдор Игнатьич.

— Да.

— Мы сегодня выиграли один день. А Гордеев ушёл в Петербург.

Сычёв на секунду приподнял бровь. Это у него было выше максимального проявления реакции.

— Почему вы это знаете, Павел Андреевич?

— Потому что я бы сам сделал так на его месте. После четвёртого удара по щеке человек не бьётся на ноге. Он идёт искать палку подлиннее. Палка Тараса Лукича — это Мальцев в министерстве. Сын сейчас, я думаю, пишет ему из Казани или уже из Петербурга.

Сычёв подумал и спросил:

— Готовимся, Павел Андреевич?

— Готовимся, Фёдор Игнатьич. К декабрьской думе — постановление об учёте. Это откроет нам общую позицию. К концу зимы — договор с Морозкиным о расширении, формально, с планом производства на три года вперёд. Это — экономическая база. К весне — первая партия кирпича. Это — символ.

— А к Петербургу?

— А к Петербургу — мы не готовимся. Мы ждём, что он придёт сам. Когда придёт — увидим, с чем. Тогда и будем отвечать.

Сычёв кивнул. Встал. Собрал свой самоваровский стакан, сахарницу.

— Хороший чай был, Павел Андреевич.

— Хороший, Фёдор Игнатьич.

Он ушёл. Я остался один. Свеча оплыла наполовину. За окном продолжался снег.

Я подумал: у Тараса Лукича сейчас, на двадцатое ноября, пять недель до того момента, как его петербургская карта дойдёт до нас обратной почтой. Пять недель — это много. За пять недель в городе может произойти многое: может сгореть дом, может случиться эпидемия, может уйти Гордеев из жизни по здоровью (ему шестьдесят три, и он, по моим сведениям, подагрик), может — я сам сделать ошибку, которая обесценит все пять моих козырей разом. Пять недель — это не спокойное время.

Я задул свечу. Надел пальто. Пошёл домой.

На Соборной площади Шнурковы закончили пятый столб. Двое рабочих замотали основание соломой — от ночной сырости — и пошли отдыхать. Завтра поставят шестой. К Николину дню должны стоять все тридцать.

Я шёл домой пешком. Снег скрипел под ногами — тонко, по-зимнему. На углу у трактира Фролова мне встретился Добросклонов — он возвращался с обхода.

— Пётр Алексеич.

— Павел Андреевич. Докладываю: в городе спокойно.

— Хорошо. Петр Алексеич, одна просьба. В трактире «Якорь» повысьте внимание. Не шум делать — просто внимательнее смотреть, кто и с кем.

— Есть. С сегодня вечером.

— Спасибо. И — спокойной ночи.

— Спокойной, Павел Андреевич.

Добросклонов пошёл дальше. Я дошёл до дома. Прохор открыл ворота. Николай в кабинете наверху уже занимался — я видел его свечу в окне. Занимался подолгу в последние две недели, с тех самых пор, как съездил на завод. Я поднялся в переднюю, снял пальто.

За окнами второго этажа Бережанск засыпал. А где-то между Казанью и Петербургом сейчас сын Тараса Лукича сидел в вагоне и писал письмо зятю. Или уже приехал и передавал его лично.

Пять недель.

Десятник Савельич явился в управу двадцать девятого ноября в шесть утра. До официального начала рабочего дня оставалось два часа; до заведения вежливых купеческих часов, когда городские деловые разговоры начинаются, — три. Но Савельич пришёл в шесть, потому что по его понятию это было разумное время, чтобы обговорить дневные работы до того, как эти работы начнутся, а не во время их.

Я его ждал. Я встал в пять, чтобы не опоздать к Савельичу. Это был, пожалуй, первый случай в моей жизни, когда городской голова Бережанска оказывался в своём кабинете раньше десятника строительной бригады, а не наоборот. Ракитин в Нижнеярске посмеялся бы над собой — я про себя посмеялся.