— Павел Андреевич, — сказал Савельич, входя и снимая шапку. Шапка у него была из овчины, с вытертым мехом на макушке (там, где ложится рука, когда её снимают). Рукой он провёл по волосам — коротким, седым, сероватым. — Добрый час.

— Добрый, Тимофей Савельич. Чаю?

— Лучше погодя. Сейчас скажу и поеду.

Савельича нанял Морозкин — через приказчика Назара, через знакомых приказчика Назара, через рекомендации на стройке прошлогоднего балкона новой больницы в Нижнем Новгороде, на которой Савельич поработал десятником. Возраст — шестьдесят один. Из мещан. Ровесник Морозкина. Борода — длинная, седая, аккуратно разделена посередине. В бригаде у него двенадцать человек, каждый подобран лично. Сам он редко брал инструмент в руки, но каждый удар ломом в своей бригаде умел оценить на слух — по его собственному выражению — «как музыкант ноту».

Разговор был короткий и практичный. Лесопилка кочубеевских мещан в селе Тихая Пристань, двадцать вёрст от Бережанска (запасной поставщик, с которым Морозкин договорился ещё в сентябре — он любил запасные варианты по всем позициям). Столбы — дубовые, две с половиной сажени высотой, восемь вершков в сечении. Двенадцать штук уже привезены и лежат у стены управы, накрытые брезентом. Вторая и третья партии — по двенадцать — должны быть из Казани, от Долгополова, поставщика, с которым управа заключила контракт в октябре. Долгополов обещал первую казанскую партию к пятому декабря.

— С Соборной начинаем, — сказал Савельич. — От полицейской части до собора. Десять столбов на Соборной, шесть на Торговой, шесть на Набережной, остальные восемь — по привокзальным перекрёсткам. Порядок такой: яму роем, столб подаём, выравниваем, обсыпаем, трамбуем, устанавливаем кронштейн, вешаем фонарь, проверяем. Три часа на столб, если мороз не крепче десяти. Нас двенадцать, так что бригадой — два столба в день. Плюс пеший обход с регулировкой фитилей.

— Пятнадцать рабочих дней на все тридцать.

— Пятнадцать. Плюс отступление на случай плохой погоды и плохого поставщика. Смету, Павел Андреевич, не подведу, если Долгополов не подведёт.

— Он подведёт, Тимофей Савельич. Мы с вами это оба знаем. Вопрос в том, когда.

Савельич поднял брови.

— Павел Андреевич. Вы уверены?

— Уверен. Морозкин держит запас у кочубеевских мещан. Двенадцать лишних столбов. Если казанская поставка сорвётся — берём у Тихой Пристани, на рубль за сажень дороже. Смета потерпит примерно сто пятьдесят рублей перерасхода. Не катастрофа.

— Записал. — Савельич достал из кармана потёртую тетрадочку, сделал пометку карандашом. Почерк у него был неожиданно красивый — старомещанский, с длинными хвостами у согласных. — Значит, я готов к тому, что поставка сорвётся в любой момент.

— Вы — готов. Я — тоже.

Он надел шапку. Поклонился вежливо, без подобострастия. Вышел.

Я пошёл с ним до крыльца. На улице было восемь градусов мороза по моему внутреннему ощущению, которое за шесть волжских зим Ракитина плюс первую стрешневскую научилось отличать восемь от десяти и от двенадцати градусов без термометра. Над городом висело серое утро, только-только начинавшее светлеть на востоке. Из устьев дымоходов шёл тонкий прямой дым — признак устойчивой холодной антициклонной погоды.

Бригада Савельича уже стояла у первого столба, который лежал параллельно Соборной, на двух деревянных подкладках. Двенадцать человек в тулупах, с ломами и лопатами, с серьёзными лицами людей, для которых это обычная работа и ничего из ряда вон выходящего.

Я остался посмотреть, как они начнут. Это была не церемония — это было наблюдение городского головы за работой, которую он заказал. В России и в двадцать первом веке, и в девятнадцатом такое наблюдение было частью профессиональной гигиены. Оно называлось «показать присутствие».

Яму рыли вдвоём, сменяясь через каждые десять минут. Земля была промёрзшая только на поверхности — сантиметров на двадцать, — под ней шёл ещё непромёрзший суглинок, который брали ломом и лопатой. Четыре часа — и яма готова, глубиной в пять четвертей, диаметром в аршин.

Столб подали на плечах — шестеро мужиков, по трое с каждой стороны, с тонкими верёвочными петлями через плечи. Нижний конец столба опустили в яму. Верхний — подняли с помощью рычага, привязанного к трём ваншевым верёвкам (старая технология, которую Савельич объяснял мне пунктом за пунктом, как школьнику, и я слушал с удовольствием, потому что это была конкретная, материальная, работающая инженерия, которой я в Нижнеярске, действительно, не знал).

Когда столб встал, один из мужиков проверил вертикаль отвесом. Поправили. Потом засыпали яму обратно — с камнями, щебнем, промёрзшим грунтом, трамбовали слой за слоем пестом и ногами.

Три часа десять минут. Ровно, как обещал Савельич.

На столб нахлопнули железный кронштейн (приваренный в казанской кузнице, доставлен вместе со столбами), на кронштейн — стеклянный фонарь в медной оправе системы Аргана, с винтом для регулировки фитиля, с маленьким люком для заливки керосина. Проверили крепление. Прикрутили. Отошли на три шага.

Савельич поднял глаза. Я посмотрел вверх.

Столб стоял. Первый из тридцати. На нём висел чёрный силуэт фонаря — пустой, не заправленный керосином, не зажжённый. Над Соборной уже начало светать по-настоящему, и этот одинокий столб, странный и неожиданный на знакомой улице, казался не украшением, а непонятной геометрической вставкой в привычный пейзаж.

Внутри у меня что-то сдвинулось. Это было маленькое, но настоящее удовольствие — того особого профессионального рода, которого я в Нижнеярске испытывал нечасто, потому что в Нижнеярске проекты шли быстро, были большими и давали мало пространства между задачей и её результатом. Здесь, в Бережанске, между распоряжением о пятидесяти четырёх взмахах лопаты и стоящим столбом проходило три часа реальной человеческой работы. Эти три часа я мог наблюдать. Это был проект, который идёт по графику, и я видел каждый час этого графика воочию.

Я вспомнил, что в Нижнеярске в десятые годы двадцать первого века установка похожего по высоте опорного столба освещения занимала, если верить подрядчику, около сорока минут. Кран, два оператора, гидромеханика. Отсутствие необходимости в трёх часах рытья ямы, потому что грунт бурят буром. Савельич со своей бригадой сделал бы такую же работу в восемь раз медленнее, но — давайте себе признаемся — руками, которые бы потом за каждый столб выставляли счёт полтиной за день, а не по десяти тысяч рублей за час машинного времени. Разница между веками была не в скорости, а в экономике.

Я постоял минуту. Потом пошёл обратно в управу.

Первое декабря, среда. Без пяти десять утра ко мне в кабинет вошёл Морозкин. Не позвонил — прямо зашёл, как у нас с ним было принято ещё с лета. В шубе, в тёплых валенках. Лицо у него было ровное, как всегда, но пришёл он без Назара, что означало серьёзный разговор.

— Павел Андреевич.

— Савва Парфёнович. Садитесь.

Он сел. Не снял шубу. Это тоже означало: ненадолго.

— Долгополов. Казанский. Поставка отменяется.

— На каком основании?

— Телеграфировал: «технические трудности, контракт расторгаю, неустойку готов выплатить». Вчера вечером. Сегодня утром я связался с его приказчиком — приказчик сказал, что вчера Долгополов принимал у себя человека из Бережанска. Не назвал имени, но описал: длинный, сухой, в чёрном сюртуке.

— Трофимов.

— Трофимов.

Помолчали. Сумма неустойки по контракту была сто шестьдесят рублей. Её Долгополов честно заплатит — он знал, что Гордеев компенсирует его потери кратно. В конторе Гордеева это, по всей видимости, назвали «цена задержки реформы освещения».

— Тихая Пристань?

— Я только что от Кочубеева. Согласен отгрузить двенадцать столбов в ближайшие два дня. Цена: семь рублей за штуку, против казанских шести. Итого перерасход — двенадцать рублей по ценам и двести — по транспорту, итого около двухсот пятнадцати. Задержка — два дня, как вы и предвидели.