Он сказал это ровным спокойным тоном, не подняв головы от бумаг. Старухи переглянулись. Одна из них, в чёрном платке, с достоинством поправила свой куль пирогов. Вторая, в коричневом, тихо улыбнулась. Петров отошёл к своему столу, пронзительно покраснев — не от наглости старух, а от публичного замечания судьи. Он был из тех молодых чиновников, для которых замечание высшего означало личное поражение.

Я подумал, что в этом маленьком эпизоде я увидел главную черту судьи Павловского, о которой Белкин меня предупредил: он соблюдал процедуру. Буквально. Без снисхождения к собственному секретарю и без снисхождения к собственному комфорту.

За полминуты до одиннадцати тридцати зашли стороны.

Белкин с Варварой заняли стол истца-ответчика. Варвара была в тёмном платье, с белым воротничком, причёска простая. Белкин — в обычном сюртуке, с папкой.

Зимин Михаил Ильич с Анатолием Рязанцевым заняли противоположный стол. Зимин — пятидесятилетний мужчина плотного сложения, в дорогом коричневом сюртуке, с аккуратно подстриженной седой бородкой, с золотым пенсне на шнурке, с тростью с серебряным набалдашником. Манера держаться — уверенная, с лёгким высокомерием опытного нижегородского юриста, привыкшего выступать против провинциальных коллег. Анатолий Рязанцев — толстый, красный, в двухбортном пальто, которое он не снял, хотя в зале было тепло. Нервный. Воротник поправлял три раза за минуту, пока дожидались открытия.

Павловский сверил свои часы с настенными. Поднял голову.

— Заседание уездного суда Бережанска. Вторник, двадцатое декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года, одиннадцать часов тридцать минут. Слушается дело по иску коллежского секретаря Анатолия Семёновича Рязанцева к вдове Варваре Алексеевне Рязанцевой об оспаривании действительности завещания Ильи Семёновича Рязанцева от одиннадцатого февраля тысяча восемьсот восьмидесятого года. Истец — господин Анатолий Рязанцев, защитник — присяжный поверенный Михаил Ильич Зимин. Ответчик — Варвара Алексеевна Рязанцева, защитник — присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин. Заседание открыто. Господин Зимин, вам слово.

Зимин встал. Поправил пенсне. Задумчиво повернулся сначала к судье, потом к публике.

Говорил Зимин восемнадцать минут. Я засекал — не от скуки, а из чистого профессионального интереса.

Он построил речь по классической схеме: три части, каждая с собственной риторической кульминацией. Первая часть — «моральная»: о долге семьи, о священной связи братьев, о том, что Илья Семёнович Рязанцев, находясь под влиянием болезни, не мог полностью осознавать, что лишает своего старшего брата Анатолия его законной доли в семейном имуществе. Вторая часть — «медицинская»: подагра, по мнению Зимина, сопровождается дрожанием рук, помутнением сознания, временными провалами памяти; завещание в такой период не может считаться выражением свободной воли. Третья часть — «прецедентная»: Зимин сослался на два дела из практики Сената (я не знал ни одного из них, но по тому, как Белкин едва заметно наклонил голову, я понял, что эти прецеденты Белкин ожидал и заранее знал, как их опровергнуть).

В речи Зимина было трижды процитировано что-то из Сенеки, один раз — из Цицерона, и один раз — из Евангелия от Матфея (глава 18, стих 19: «Если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им»). Цитата была к месту, но совершенно не к пользе. В зале две старухи одобрительно закивали на Евангелие; это был их момент признания.

Судья Павловский за всё время речи Зимина сделал в своей тетради две пометки. Я видел, как он ставил их: первая — где-то в середине (видимо, прецедент), вторая — ближе к концу. Всё остальное он записывал внутри себя, а не на бумаге. Это у него была манера.

Когда Зимин сел, он сделал это с тем нарочитым видом артиста, который только что закончил главный номер. Ждал оценки. Павловский никакой оценки не дал — просто коротко кивнул, сказал: «Благодарю, господин Зимин», и повернулся к Белкину.

— Артемий Николаевич. Ваше слово.

Белкин встал. Без пенсне (он сегодня был без него, что у него означало полную сосредоточенность). Провёл двумя пальцами по правому бакенбарду. Открыл папку.

— Ваше высокоблагородие. Господа. Я постараюсь короче.

Говорил он девять минут.

Он не полемизировал с Зиминым напрямую. Он просто по очереди снял три его опоры: моральную, медицинскую, прецедентную.

«Моральный долг семьи», — произнёс Белкин, — в российском праве восемьсот восемьдесят первого года не является юридическим основанием для оспаривания завещания. Статья тысяча двадцать шестая Свода законов гражданских гласит: свобода завещательного распоряжения ограничена только обязательной долей для несовершеннолетних детей и для нетрудоспособных супругов. Братьев — ни несовершеннолетних, ни нетрудоспособных — эта статья не касается. Моральные соображения почитаемы, но они — не право.

«Подагра и умственное расстройство», — продолжал Белкин, — в медицинской науке восемьсот восемьдесят первого года — явления принципиально разные. К делу приобщено медицинское заключение доктора Вебера, бережанского городского врача, выпускника Дерптского университета, которое подтверждает: подагра воздействует на суставы, не затрагивая мышления. Двоюродный брат доктора Вебера — строительный инженер в Мариенбурге — болен подагрой, состоит в переписке, пишет письма; его интеллект не пострадал. Дрожание рук — симптом суставной, а не психической патологии. Подпись покойного на завещании, как видно из приобщённого к делу экземпляра, чёткая, ровная, без характерных признаков психического дрожания.

«Прецеденты, на которые сослался уважаемый Михаил Ильич», — Белкин сделал короткую паузу, — в своё время рассматривались Казанской судебной палатой. Я готов представить суду два контр-прецедента из той же палаты, восемьсот семьдесят восьмого года: дело купца Синицына, подписавшего завещание на седьмом году подагры (завещание признано действительным); дело статского советника Куликова, подписавшего распоряжение о ренте на девятом году подагры (распоряжение признано действительным). В обоих делах суд исходил из простого правила: подагра — не умственное расстройство.

Павловский за эти девять минут сделал шесть пометок. Я считал.

Белкин сел. Зимин возразил, что, по его мнению, контр-прецеденты не вполне аналогичны. Белкин встал, попросил Павловского дать ему ещё тридцать секунд, Павловский дал. Белкин аккуратно, без пафоса, пересказал суть обоих контр-прецедентов с указанием номеров дел и дат решения. Зимин замолчал.

Зал слушал в тишине. Старухи перестали шелестеть холстом.

— Свидетели, — произнёс Павловский. — Господин Зыбин.

Иван Прокофьевич Зыбин встал из зала и прошёл к свидетельскому месту. Седой, с аккуратной бородкой, в чистом чёрном сюртуке. Двенадцать лет он управлял мануфактурой Рязанцева; после его смерти — продолжает у Варвары. Клятву произнёс твёрдо.

Белкин задал три вопроса. Зыбин ответил: одиннадцатого февраля восьмидесятого года, в среду, утром, в десять часов в гостиной дома Ильи Семёновича Рязанцева на Дворянской улице собрались пятеро — сам Илья Семёнович, нотариус Пивоваров, нотариальный помощник Курнатовский, управляющий (он, Зыбин), и жена — Варвара Алексеевна (она присутствовала, но в составлении завещания не участвовала, сидела у окна). Илья Семёнович сам продиктовал условия завещания, сам прочёл его по написанному, сам поставил подпись. Был в здравом уме. Руку держал твёрдо, подпись ровная. На вопросы отвечал чётко.

Зимин поднялся для перекрёстного допроса.

— Иван Прокофьевич. Вы сегодня говорите очень подробно. А в первой беседе с присяжным поверенным Белкиным, в конце октября, по моим сведениям, вы не могли вспомнить этих подробностей. Как это объяснить?

— Меня тогда никто подробно не спрашивал. Спросили — я вспомнил.

— То есть вы вспомнили только после того, как Варвара Алексеевна Рязанцева компенсировала вам пропущенный рабочий день?