— Добрый день, Варвара Алексеевна.

— Добрый, Павел Андреевич.

— Чаю?

— Благодарю, Артемий Николаевич ещё не пришёл. Подождём с чаем.

Белкин пришёл через четыре минуты. В своём обычном чёрном сюртуке, с портфелем под мышкой. Запыхавшийся — он до этого, видимо, шёл от управы быстро.

— Павел Андреевич. Варвара Алексеевна.

— Артемий Николаевич. Садитесь. Чай сейчас.

Сычёв тихо поставил перед каждым стакан и сахарницу. Белкин достал из портфеля тонкую папку с делом, положил перед собой, открыл.

— По делу — готов доложить. — Он поправил пенсне. Двумя пальцами провёл по правому бакенбарду. — Свидетели: Курнатовский вызван повесткой, явится. Зыбин Иван Прокофьевич тоже вызван и явится. С Зыбиным у меня произошло дополнение, которое я в позапрошлом докладе не упоминал, потому что не был тогда уверен в исходе. Зыбин в первой беседе, в конце октября, не мог вспомнить обстоятельств подписания завещания — одиннадцатого февраля восьмидесятого года, среду, в полдень, в доме на Дворянской улице. Он говорил: «было, но не помню точно». После нашего с Варварой Алексеевной второго визита к нему в конце ноября — он сказал, что вспомнил. Был, стоял рядом с покойным Ильёй Семёновичем, подписи поставил. Всё, как по канону.

— Вы уверены, Артемий Николаевич, что он говорит правду?

— Он, — Белкин чуть замялся, — говорит правду, которую ему легче говорить правдой, чем молчанием. У него есть основания, чтобы вспомнить. Варвара Алексеевна ему предложила благодарность.

Я перевёл взгляд на Варвару.

— Сумму?

— Пятьдесят рублей, — произнесла Варвара ровно. — Не за свидетельство — за потерянный день. У него фабричное управление, он будет отсутствовать в конторе весь день. Я оплатила ему этот день. Это я сделала сама, без ведома Артемия Николаевича. Я ему сказала уже после.

— Хорошо.

— Павел Андреевич, если это нарушение порядка — скажите сейчас.

— Нет, Варвара Алексеевна. В российском уездном судопроизводстве восемьсот восемьдесят первого года компенсация свидетелю за потерянное рабочее время не считается подкупом, если свидетель говорит правду. Закон только требует, чтобы компенсация была разумной. Пятьдесят рублей — для фабричного управляющего с окладом сто рублей в месяц — разумная половина месячной зарплаты за один рабочий день с явкой в суд. Артемий Николаевич?

— Подтверждаю. Даже более того — если бы Зыбин пришёл без компенсации, у противной стороны был бы повод сказать, что «свидетельство вырвано из уст служащего под страхом увольнения». Компенсация Варвары Алексеевны как раз и снимает этот риск.

— А кто у противной стороны?

— Адвокат Зимин. Из Нижнего Новгорода. Сорок восемь лет. Ведёт дела за большие деньги. По моим сведениям — за три тысячи рублей брал это, по нижегородским меркам. Рязанцев платит. Значит, Рязанцев за Зиминым кто-то стоит.

— Гордеев.

— Разумеется.

Мы помолчали, прежде чем двинулись дальше.

— Артемий Николаевич, — произнёс я, — расскажите мне одну вещь. Как в реальной жизни выглядит поединок двух адвокатов в уездном суде восемьсот восемьдесят первого года. Я в суде ни разу как сторона не бывал и представляю себе плохо.

Белкин подумал и ответил не сразу.

— Павел Андреевич. У Зимина арсенал — общие фразы, латинские цитаты, «моральные соображения», «долг семьи», возможно, пара ссылок на прецеденты в Сенате. Его стиль — говорить красиво, длинно, с пафосом. Моя стратегия — короче, точнее, с цифрами статей и датами прецедентов. В российском уездном суде двадцать лет спустя реформы семьдесят четвёртого года пафос перестаёт работать. Судейские уже привыкли к точности. Павловский Николай Аркадьевич, наш судья, — человек из этой категории: с пафосом к нему не подступишься. Он слушает конкретные формулировки закона.

— Сенека работает или нет?

— Работал лет пятнадцать назад. Сейчас — нет. В зале, возможно, кое-кому поправится. В протоколе суда — уже не поправится.

Я усмехнулся про себя. В две тысячи девятнадцатом году я, Ракитин, лично проходил через гражданский процесс — конфликт с соседями по загородному участку за трёхметровую полосу земли вдоль забора. Петербургский адвокат обошёлся мне в триста тысяч рублей плюс командировочные; он входил в зал с рабочей PowerPoint-презентацией, с графическим представлением кадастровых границ и с заранее заготовленной папкой цветных копий. Дело мы выиграли. А вот здесь, в моём кабинете в Бережанске, через шестьдесят шестого года между одним процессом и другим, сидел присяжный поверенный Артемий Николаевич Белкин, двадцати семи лет, с тонкой папкой без цветных копий, с правым бакенбардом, который он теребил от волнения, — и цена его работы по делу составляла восемьдесят рублей. Соотношение — три тысячи семьсот пятьдесят к одному. В цене.

В качестве — не уверен.

— Артемий Николаевич. Завтра и послезавтра — у вас всё под контролем?

— Да. Варвара Алексеевна в десять сорок пять у меня в конторе, оттуда в одиннадцать — в суд. Суд в одиннадцать тридцать.

— Хорошо. Я буду там — в публике. Не как сторона, но чтобы видеть.

— Спасибо, Павел Андреевич.

Варвара ничего не сказала. Но когда мы прощались, посмотрела на меня — тот же взгляд, что на торжестве: прямой, без подобающей девятнадцатому веку формальности, без обычного для вдовы «скромного опускания глаз». Смотрела три секунды, четыре. Потом вышла.

Двадцатого декабря, во вторник, уездный суд Бережанска заседал в одиннадцать тридцать пополуночи.

Здание суда — каменный одноэтажный дом на углу Судейской и Мещанской, построенный в шестидесятых годах по типовому проекту реформы шестьдесят четвёртого года, с мезонином в центре и двумя симметричными пристройками по бокам. Зал суда занимал среднюю часть: тридцать мест на скамьях для публики, возвышение для судьи под образами в красном углу, стол истца слева, стол ответчика справа. В углу — секретарский столик, за которым сидел Пётр Иванович Петров, секретарь, тридцати восьми лет, в форменном сюртуке чиновника восьмого класса, с аккуратным пробором в прямых светлых волосах.

Я пришёл за двадцать минут до заседания. Сел в четвёртом ряду публики, ближе к стене, чтобы не быть в первой линии внимания. На мне был тёмный сюртук, без должностных знаков городского головы — сегодня я был частным наблюдателем, не официальным лицом.

Публики набралось больше, чем я ожидал — человек двадцать пять, из них человек десять явно «по делу» (родственники Варвары или Анатолия Рязанцева, мелкие служащие с мануфактуры, свидетели соседних дел), а остальные — «слушатели». В российском уездном городе восемьсот восемьдесят первого года судебное заседание было общественным развлечением, уступающим только воскресной ярмарке и городской думе.

Среди «слушателей» я, к своему удивлению, обнаружил двух старух — лет по семидесяти, в тёмных шалях, с платками через плечо, с ковригами пирогов на коленях. Пироги были обмотаны холстом; похоже, эти старухи запаслись ими на целый день, имея в планах посидеть с самого утра до конца заседания.

Секретарь Петров, явно заметив старух впервые, двинулся к ним. Наклонился. Что-то тихо сказал. Старухи ответили, видимо, с неохотой — Петров снова что-то сказал, более настойчиво. Одна из них подняла глаза и произнесла громче, чем полагалось:

— Да мы никуда не пойдём, батюшка. Мы по закону имеем право присутствовать.

Петров смутился. Оглянулся на судейское возвышение. Павловский Николай Аркадьевич уже сидел за столом (он всегда приходил за десять минут до срока, по своей железной манере), разбирал бумаги. Не поднимая глаз от дела, Павловский сказал тихо, но отчётливо на весь зал:

— Пётр Иванович. Оставьте. Публика имеет право присутствовать.

— Так что же… Николай Аркадьевич… с пирогами…

— Пироги им жалко оставить дома в мороз. Понимаю. Если будут шуршать — пусть шуршат тихо. Если будут жевать — пусть жуют тихо. Мы не театр. Мы суд. Публика имеет право.