— Павел Андреевич. Докладываю: трясусь.

Я улыбнулся.

— Это нормально, Пётр Алексеич. Первый раз всегда страшно. Второй раз будет легче.

— А третий?

— А третий раз, Пётр Алексеич, вы уже будете получать удовольствие.

Он расправил плечи. Не от моих слов. От того, что плечи, которые он зажимал последний час, наконец получили разрешение расправиться.

IV

Ответ Гордеева пришёл на следующий день. Быстро. Быстрее, чем я рассчитывал.

В два часа пополудни в управу вошёл человек, которого я видел впервые: длинный, сухой, в чёрном сюртуке, с портфелем из хорошей кожи. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, всю жизнь составляющих жалобы: вытянутое, правильное, с тонкими губами и с глазами, которые никогда не смотрели на собеседника прямо, а всегда чуть выше переносицы, как будто адресовались не человеку, а инстанции.

— Поверенный Трофимов, — представился он. — По поручению моего доверителя, купца первой гильдии Тараса Лукича Гордеева. Имею честь передать жалобу на действия городской управы.

Он открыл портфель и извлёк сложенный вчетверо лист, запечатанный сургучом. Положил на стол передо мной. Поклонился (не мне, а скорее столу). Стал ждать.

Я взял лист. Сломал сургуч. Развернул. Почерк был не Трофимова, не Гордеева: кто-то третий, профессиональный. Текст занимал полторы страницы. Написан был безупречно, и вот это меня насторожило.

Суть жалобы: ревизия проведена «с нарушением установленного порядка», без предварительного уведомления за 14 дней, без присутствия гласного от купеческого сословия, и на основании «устаревших нормативных ставок, не учитывающих фактического оборота заведения». Каждый пункт был подкреплён ссылкой на статью Городового положения или на губернский циркуляр. Ссылки были точные. Формулировки: как из министерского доклада.

Трофимов стоял, пока я читал. Молчал. Ждал. У него было время: он получал жалованье за каждый визит.

Я дочитал. Положил лист на стол. Поднял глаза.

— Благодарю, господин Трофимов. Жалоба принята к рассмотрению. Ответ в установленный срок: четырнадцать дней.

Трофимов слегка наклонил голову.

— Мой доверитель рассчитывает на более скорый ответ.

— Ваш доверитель получит ответ в установленный срок. Четырнадцать дней. Как положено по закону.

Пауза. Трофимов понял, что торговаться не о чем. Поклонился (опять столу), повернулся и вышел. Портфель под мышкой, спина прямая, шаги мерные, как у метронома.

Когда дверь за ним закрылась, Сычёв, который сидел в углу и всё слышал, позволил себе один из своих знаменитых полузвуков.

— Что, Фёдор Игнатьич?

— Жалобу составлял не Трофимов.

— Я тоже заметил.

— Это почерк и стиль губернского юриста. У Трофимова ни таких формулировок, ни таких ссылок быть не может. Он стряпчий, не адвокат.

— Значит, Гордеев подключил кого-то из Казани.

— Или из Петербурга.

Мы переглянулись. Сычёв жевал яблоко, но жевал медленнее обычного: верный знак, что он думает о чём-то серьёзном.

— Фёдор Игнатьич. Ответим по форме. По каждому пункту. Четырнадцать дней, ни днём раньше.

— Это игра во времени, Павел Андреевич.

— Именно. Пока они ждут нашего ответа, акт ревизии уже идёт в губернскую управу. Когда Трофимов получит наш ответ, акт уже будет зарегистрирован. Отозвать зарегистрированный акт можно только через суд, а суд, Фёдор Игнатьич, — это полгода. За полгода фонари уже будут стоять.

Сычёв перестал жевать. Смотрел на меня. Потом медленно достал записную книжечку и сделал пометку.

— Вы шахматист, Павел Андреевич?

— Нет, Фёдор Игнатьич. Я администратор.

V

Через неделю, десятого числа, я созвал внеочередное заседание управы.

Управа в полном составе: четыре человека, не считая меня. Два члена управы мне лояльны: мещанин Тёркин (который кивал на всё с марта и продолжал кивать, но теперь кивал с пониманием) и купец Рыбин (который проснулся. Буквально: в июне я поймал его дремлющим на заседании, устроил ему выговор, и с тех пор Рыбин бодрствовал с демонстративной старательностью). Один, купец Белоголовов, был человеком Гордеева: тихий, с бегающими глазами, голосовал всегда так, как велели с Набережной. Четвёртый, мещанин Саврасов, был нейтрален: ни с кем, ни против кого, голосовал по совести, когда понимал, о чём речь, и воздерживался, когда не понимал.

Сычёв раздал копии акта ревизии. Четыре экземпляра. Четыре пары глаз.

— Господа, — начал я. — Перед вами результаты проверки трактирных сборов за 1879–1881 годы. Проверены четырнадцать заведений города. Установлено: совокупное занижение сборов составляет 5240 рублей за три года. Это деньги, которые должны были поступить в городскую казну и не поступили. На эту сумму можно было бы оснастить все центральные улицы города керосиновыми фонарями, вымостить Пекарную улицу и починить ограду городского сада.

Белоголовов заёрзал.

— Я предлагаю: направить акт ревизии в губернскую управу для сведения. Одновременно уведомить владельцев заведений о новых ставках сбора на 1882 год, рассчитанных по фактическому доходу. Возражения?

Тёркин поднял руку первым. Рыбин, проснувшийся окончательно, последовал за ним. Саврасов покрутил в руках свой экземпляр, прочитал последнюю страницу, где была сводная таблица, и тоже кивнул: цифры были убедительнее слов.

Белоголовов кашлянул.

— Павел Андреевич. Я полагаю, что проверка проведена с нарушениями. Требую занести в протокол моё особое мнение.

— Занесём, — ответил я ровно. — Голосуем. Кто за направление акта в губернскую управу?

Три руки. Тёркин, Рыбин, Саврасов.

— Кто против?

Одна рука. Белоголовов.

— Три против одного. Акт направляется.

Белоголовов встал и вышел, не попрощавшись. Дверь за ним закрылась тихо: он был из тех людей, которые даже хлопают дверями аккуратно.

Саврасов задержался.

— Павел Андреевич. Позвольте вопрос.

— Позвольте.

— Вы понимаете, что Тарас Лукич этого не простит?

— Понимаю.

Саврасов помолчал. Потом кивнул, как бы самому себе, и вышел. Это был его способ зафиксировать, что он предупредил и что ответственность теперь лежит не на нём.

Я остался с Сычёвым. Секретарь молча убирал бумаги со стола.

— Фёдор Игнатьич.

— Да, Павел Андреевич.

— Белоголовов пойдёт к Гордееву сегодня вечером.

— Уже ушёл.

— Это первый официальный удар. Гордеев ответит. Я хочу, чтобы вы были к этому готовы.

Сычёв убрал последнюю папку в шкаф. Повернулся ко мне. Пенсне у него сидело набок, рукав был в чернилах, и выглядел он так, как выглядит человек, который двенадцать лет тихо просидел в управе, а теперь вдруг обнаружил, что управа начала двигаться.

— Я готов, Павел Андреевич.

Он произнёс это без пафоса. Без дрожи в голосе. Без героических интонаций. Так, как произносят «будет сделано», когда действительно имеют в виду то, что говорят.

VI

Вечером того же дня, в трактире «Якорь», в комнате на втором этаже, которую Кривцов держал запертой для «особых случаев», Тарас Лукич Гордеев ходил из угла в угол.

Комната была небольшая: стол, два стула, подсвечник с тремя свечами. Окно выходило во двор, к навесу с бочками. На столе стояла бутылка кваса (водки Тарас Лукич с утра не пил; это было принципом, а не привычкой). Рядом с бутылкой лежал лист бумаги, исписанный мелким почерком Белоголовова: протокол заседания управы, записанный по памяти, с пометками.

Гордеев прочитал его дважды. Потом перестал читать и начал ходить.

Он был крупный человек: широкоплечий, с тяжёлыми руками и с бородой, которая закрывала половину груди. Когда Тарас Лукич ходил, доски пола скрипели ровно и монотонно, как часовой механизм. Кривцов, стоявший у двери, слушал этот скрип и старался не дышать.

— Стрешнев, — произнёс Гордеев.

Кривцов вздрогнул. Но Тарас Лукич обращался не к нему. Он обращался к Стрешневу, которого здесь не было. Или, точнее, к тому, чем Стрешнев стал.