— Трактир «Якорь». Собственность Тараса Лукича Гордеева. Платит в 2.7 раза ниже нормы. Три года подряд. Да, Фёдор Игнатьич. Я понимаю.

— И вы всё равно хотите?

— Хочу. Ревизия начинается второго числа.

Сычёв вздохнул так, как вздыхают люди, которые двенадцать лет просидели в управе, пережили четырёх городских голов и знают, что каждый новый начальник рано или поздно решает навести порядок в трактирных сборах. Все предыдущие останавливались на пороге «Якоря». Этот, видимо, не остановится.

— Будет сделано, Павел Андреевич, — произнёс он и достал записную книжечку.

Это его «будет сделано» (не «попробуем», не «это сложно») прозвучало как маленькая капитуляция. Не передо мной. Перед неизбежностью.

II

Второго августа, в девять утра, мы с Добросклоновым начали обход.

Добросклонов Пётр Алексеевич, становой пристав, двадцати восьми лет, стоял перед зданием управы в отутюженном мундире, с папкой под мышкой и с выражением лица, которое я бы описал как «готовность к исполнению при глубоком внутреннем несогласии». Он трогал верхнюю пуговицу мундира. Этот жест я уже запомнил: нервничает.

— Пётр Алексеич. Маршрут на сегодня: Пекарная улица, четыре заведения. Завтра: Торговая площадь, три. Послезавтра: Набережная и Хлебная, ещё четыре. Оставшиеся три, включая «Якорь», на четвёртый день.

— Докладываю, Павел Андреевич. Все понял.

— Волнуетесь?

— Никак нет. — Он потрогал пуговицу ещё раз.

— Пётр Алексеич. Мы проверяем сборы. Законное право городского головы. Статья 72 Городового положения. Вы при мне в качестве должностного лица полиции, обеспечивающего порядок проверки. Всё в рамках закона. Если кто-то будет возражать, возражения принимаю я, а не вы. Ваша задача: стоять рядом и выглядеть убедительно.

Добросклонов чуть расправил плечи. Формулировка «выглядеть убедительно» ему понравилась. В ней был конкретный приказ, который не требовал от него ничего, кроме прямой спины и застёгнутого мундира. А это он умел.

Первые четыре заведения на Пекарной улице мы прошли за три часа. Трактир Семёнова, трактир «Волга», портерная Фатеева и чайная Лукиной. Заведения были маленькие, грязноватые, с засиженными мухами окнами и с хозяевами, которые при виде городского головы и пристава бледнели, суетились и немедленно начинали предлагать чай.

Я чай не пил. Это был принципиальный момент: проверяющий, который пьёт чай проверяемого, теряет дистанцию. В Нижнеярске я выучил это на третьем месяце работы, когда принял стакан чая от владельца автосервиса, а через неделю узнал, что этот стакан был, по местным понятиям, эквивалентом молчаливого одобрения всех его нарушений. С тех пор на проверках я пил только своё.

Схема работала одинаково в каждом заведении. Я заходил. Здоровался. Предъявлял предписание. Просил книги учёта (они назывались «шнуровые книги» и были, как правило, заполнены с такой фантазией, что любой налоговый инспектор XXI века при их виде заплакал бы от счастья). Сверял записи с городским реестром. Считал. Писал замечания. Составлял акт. Подписывал. Добросклонов ставил вторую подпись. Хозяин ставил третью, иногда с трясущимися руками.

Разрыв между нормой и фактом везде был одинаковым: полтора-два раза. Семёнов платил 40 рублей в год при норме 65. «Волга» платила 55 при норме 90. Фатеев — 30 при 50. Лукина, к моему удивлению, платила ровно норму и даже чуть больше. Я поинтересовался: оказалось, она вдова, ей некого было подкупать, и она просто платила сколько сказали. Единственный честный налогоплательщик из четырёх, и тот — вдова с чайной на восемь столов.

Я записал эту деталь в тетрадь. Не для акта. Для себя.

III

К «Якорю» мы подошли пятого августа, в десять утра.

Трактир Гордеева стоял на углу Торговой площади и Набережной, в двухэтажном каменном здании с вывеской, на которой был намалёван якорь такого размера, как будто здесь швартовались линейные корабли, а не волжские баржи. Первый этаж: зал на сорок мест, стойка, кухня. Второй этаж: три «нумера» для проезжающих, комнаты прислуги, кабинет управляющего. Заведение было самым крупным в Бережанске, самым доходным и, соответственно, самым недоплачивающим.

Добросклонов замедлил шаг.

— Павел Андреевич. Это ведь…

— Знаю, чей трактир. Войдём.

Он потрогал пуговицу. Сглотнул. Пошёл за мной.

Внутри пахло кислой капустой, пивом и чем-то горелым. Половина столов была занята: утренняя публика, извозчики, мелкие торговцы. За стойкой стоял человек, при виде которого мне немедленно захотелось проверить карманы: толстый, красномордый, с маслянистыми глазками и с улыбкой, которая появилась на его лице за полсекунды до того, как он нас увидел. Профессиональная улыбка. Семён Никитич Кривцов, управляющий «Якорем», сорока двух лет, человек Гордеева.

— Павел Андреевич! Батюшки, какая честь! Пожалуйте, пожалуйте, чайку, водочки, пирожков? У нас сегодня с вязигой, свежайшие, ещё тёпленькие.

— Благодарю. Мы по делу, Семён Никитич.

Улыбка на лице Кривцова не дрогнула. Но я заметил, как его правая рука, лежавшая на стойке, чуть сместилась влево, к краю, где стоял колокольчик для прислуги. Рефлекс: позвать кого-то, предупредить, выслать посыльного. Я это видел.

— Ревизия трактирных сборов. Предписание городского головы, при полицейском сопровождении. Прошу предоставить шнуровые книги за 1879, 1880 и 1881 годы. Также книгу кассовых операций, если ведётся.

— Разумеется, Павел Андреевич, разумеется! Всё покажем, всё откроем, у нас ведь порядочек, у нас всё по ниточке!

Он исчез за стойкой и вернулся через три минуты с тремя толстыми книгами в кожаных переплётах. Положил на стол в углу, который освободил от посетителей одним коротким кивком (двое извозчиков поднялись и пересели без слова: привычка). Я сел. Добросклонов встал за моим плечом, как положено. Кривцов стоял напротив, сложив руки на животе и продолжая улыбаться.

Я открыл первую книгу.

Через сорок минут я её закрыл. Открыл вторую. Через тридцать минут закрыл и её. Третью просмотрел быстрее, потому что уже знал, что искать.

Картина была простой, как все хорошие мошеннические схемы. «Якорь» декларировал доход в 1200 рублей в год. По ставке 5% трактирного сбора это давало 60 рублей городу. Фактический доход заведения, который я прикинул по косвенным признакам (расход продуктов, количество прислуги, объём закупок вина и водки у оптовиков), составлял не менее 4500 рублей. Что давало 225 рублей сбора. Разница: 165 рублей в год. За три года: 495 рублей.

Полтысячи рублей. Украденные у города. Каждый год. Методично. С улыбкой.

Я достал чистый лист. Начал писать акт. Кривцов следил за моей рукой, как кролик следит за удавом: не шевелясь, не дыша, с расширенными зрачками. Улыбка медленно сползала с его лица, как краска со старого забора.

— Павел Андреевич, — произнёс он, когда я дописал первый абзац. — Тут ведь маленькая ошибочка. Ошибочка счётовода. Он, знаете ли, у нас человек немолодой, путает порой цифирки…

— Семён Никитич. Ошибочка счётовода, три года подряд, в одну и ту же сторону, с одним и тем же коэффициентом занижения.

Кривцов побелел. Не побледнел, а именно побелел: с красного лица краска ушла вниз, к шее, и физиономия его стала похожа на свежевымытый поросячий пятак.

— Я записываю в акт: «выявлено систематическое занижение декларируемого дохода трактирного заведения „Якорь“ за период 1879–1881 годов». Копию акта направляю в губернскую управу.

— Павел Андреевич! — Кривцов сделал шаг ко мне. — Может, договоримся? Мы ведь всегда…

— Нет, Семён Никитич. Не договоримся.

Я подписал акт. Добросклонов поставил вторую подпись, тронул пуговицу и выпрямился. Кривцов, трясущейся рукой, поставил третью. На его широком лбу выступил пот, и он утёрся передником, хотя передник был грязнее лба.

Мы вышли. На улице августовское солнце жарило так, что булыжник мостовой, казалось, дымился. Добросклонов шёл рядом и молчал. Через два квартала остановился.