— Аарон Моисеич. Это неожиданно мягко.

Цукерман в этот момент посмотрел на меня прямо, не отводя взгляда. У него такой манеры — смотреть прямо — за полтора года я почти не видел; обычно он отводит, когда называет цифру, и смотрит в стену поверх моего плеча. Сейчас — прямо.

— Павел Андреевич. Вы у меня лучший должник в Бережанске. У меня в банке у Вас триста двадцать четыре рубля и семьдесят копеек ежемесячно поступают по графику с шестьдесят первого месяца. Пять процентов — это потому, что я считаю риски не по бумаге, а по человеку. У Вас риск меньше, чем у архиерея. Это моё деловое решение. Я не делаю Вам одолжения. Я делаю Вам цену по работе.

— Я благодарен, Аарон Моисеич.

— Не за что. Я Вам уже сказал — не одолжение. К понедельнику деньги переведу через конторщика. На следующей неделе пишите расписку, заверим у Пивоварова.

Он встал. Я тоже встал. Рукопожатие — ровное, сухое, его обычное.

В дверях он добавил, не поворачиваясь:

— Вторая печь у Хомутова — это правильное движение. Если у Вас по подрядам на лето будет вопрос, пишите. У меня в Казани в архитекторской палате есть один знакомый, может пригодиться.

— Спасибо, Аарон Моисеич.

Он вышел.

Я сел.

Через полминуты в кабинет вошёл Прохор — с неестественно осторожным выражением лица. Он у меня в передней через приоткрытую дверь часто слышит то, что не должен слышать; обычно об этом не говорит. Сегодня — пришёл сам.

— Барин. Виноват, я случайно слышал. Аарон Моисеич сказал — у Вас риск меньше, чем у архиерея. Я только хотел спросить — это похвала или нет? Архиерей — он же святой человек, у него вообще никакого риска быть не должно по идее. А выходит — у Вас ещё меньше? Это, барин, по-нашему, по православному, как-то нехорошо звучит, что головы города ставят выше архиерея в денежных делах. Я не разбираюсь, конечно, но…

Я хохотнул в бороду. Совсем коротко, без шума.

— Прохор. У ростовщиков своя ирония. По делу Аарон Моисеич сказал, что я плачу в срок и без скандалов, а архиерей у него в книге задолжал триста двадцать рублей с прошлого Покрова и платит частями. Это не богословие, это бухгалтерия.

Прохор задумался секунды две.

— А, понял, барин. Тогда хорошо. А то я уже подумал — что ж это, барин у нас выше архиерея в каких-то делах, надо бы отцу Серафиму на исповедь сходить. А оказывается — архиерей у Аарона Моисеича в долгу, ну тогда понятно. Тогда виноват, что заговорил.

— Иди, Прохор. И никому об этом ни слова.

— Какая речь, барин. Бухгалтерия — это даже не сплетня.

Он вышел.

Я записал в зелёную тетрадь короткую строку: «19 марта. Цукерман. Восемьсот рублей под пять годовых. Хомутов начнёт вторую печь на следующей неделе».

Письмо Хомутову с этой же запиской отдал в обед Прохору. Хомутов получит в понедельник днём — вместе с поступлением денег от Цукермана. К среде — в управе разговор о сроках, поставщиках, графике стройки.

В четверг двадцать четвёртого марта дома уже шла подготовка к Пасхе.

Мне в столовой за чаем вечером было хорошо видно, как этот процесс идёт. Аграфена руководила. На втором этаже Глафира с двумя нанятыми временно горничными — обе из мещанских семей по Заречной — мыли полы, выбивали ковры на дворе, развешивали чистое бельё в гостевых комнатах. Сама Аграфена сидела в гостиной перед своей лампой и вышивала новые наволочки для Веры и Зины. У них с Анной в комнате две кровати; девочки будут спать вместе.

Я читал «Казанские губернские ведомости» — среднюю утреннюю — и отмечал бытовое: на Соборной у меня под окном последний снег уходил в воду, лужи стояли по щиколотку, вокруг старого тополя у собора с понедельника появились грачи (числом пять — один большой и четыре поменьше, видимо, пара со стайкой прошлогоднего выводка). Это была настоящая ранняя весна, без снежных откатов.

Аграфена вошла в столовую с длинным списком в руке. Села напротив, положила список на стол.

— Павел. Это докупки на завтра. Просмотри — может, что-то добавишь.

Я просмотрел: окорок, рыба для холодца, два десятка яиц для крашения, изюм для кулича, миндаль, шафран, белая мука высшего сорта, мёд, ром для пасхального теста.

— Аграфена Тихоновна. Вы это всё в течение пятницы успеете?

— Должна. Глафира мне в этих закупках не помощница — она хороший пекарь, но не пасхальный. Пасхальный кулич я буду печь сама, в субботу с пяти утра. Глафира — в помощниках.

— А пасха творожная?

— Тоже сама. У меня формы матушки покойной — медные, четырёхгранные, на двенадцать персон каждая. Я их с восьмидесятого не доставала, в этом году — достану.

С восьмидесятого. Это была чистая стрешневская хронология — я её хорошо знал по разговорам Аграфены за этот год. В восьмидесятом году пасха была у них в этом же доме, ещё при живом Стрешневе-старшем; в восемьдесят первом — формы в кладовой остались, потому что после марта восемьдесят первого Аграфена была не в состоянии печь, а Стрешнев старший был не в состоянии есть. Сейчас, к восемьдесят второму, Аграфена пасхальные формы доставала впервые за два года. Это для неё означало — окончательное возвращение домашнего ритма.

— Вы в субботу часов с пяти будете на ногах?

— С пяти. Кулич — на четыре с половиной часа в печь, потом стоит ещё час. Пасху творожную я в пятницу к обеду закончу, она ставится отдельно, в холодное место.

— Помощь нужна?

— Только не мешай, Павел. У меня все руки в нужный момент будут заняты.

— Понял.

Она слегка улыбнулась — той узкой бабушкиной улыбкой, которой за последние месяцы у неё прибавилось.

Помолчав, добавила — уже о другом:

— Анна не приедет.

— Не приедет.

— У Лемешевой постовая программа без светских каникул на православную Пасху. Я понимаю. У них там, я думаю, какие-то лекции, которые во время русской недели не отменяются — европейский календарь.

— Скорее всего, так. Я ей кулич отправлю. Прохор поедет в Казань с почтой в субботу до Пасхи — через Ильинского передадим, Ильинский в Петербург с понедельной партией товара отправит верховым курьером. К Светлой среде Анна получит. Может быть — ко вторнику, если курьер будет хороший.

— Ты ей и письмо приложи.

— Приложу.

Аграфена помолчала. Я видел, что она ещё что-то хочет сказать, но подбирает.

— Павел. Я с Мохначёвыми буду держаться спокойно, ровно, без расспросов.

Я поднял глаза от газеты.

— Я понимаю, что приезд их — не только пасхальный, и что у них есть надежда, в которую они не разговором будут проходить, а жестами. Я не буду им подыгрывать и не буду противодействовать. Анна сама решит, когда вернётся в июне. Я ей мать-не-мать, я ей бабушка, и моё дело — быть тут, когда она приедет, а не торопить её решения отсюда.

Я слушал её ровно, не прерывая.

Это была формула, которую я записал у себя в зелёной тетради тем же вечером дословно. У Аграфены в восемьдесят первом году такой собранной внутренней позиции не было — она в любом сложном вопросе давала или прямой совет, или прямую тревогу. К весне восемьдесят второго у неё нашлось это другое — тихое, мудрое, спокойное.

— Аграфена Тихоновна. Это правильно сказано.

— Это не сказано, Павел. Это решено внутри. Я три недели об этом думала.

— Тогда — особенно правильно.

Она кивнула — той же узкой улыбкой — и встала, понесла список на кухню.

В субботу двадцать седьмого марта, в Великую субботу, в два часа дня к нашему дому подъехали трое саней. Мохначёвы прибыли вовремя.

Я вышел на крыльцо в шубе. Мохначёв-отец первым выходил из первых саней — Николай Петрович, седоватый, в ровном тёмно-сером пальто, в шапке-ушанке, подбитой чёрным каракулем. Из вторых — его сестра Софья Михайловна Лопатина (имя её я наконец услышал в полный голос; в Аннином январском письме она упоминалась как «тётя Сонечка», без отчества). Старшая сестра Николая Петровича, бездетная вдова с семьдесят девятого, переехавшая к нему после смерти его жены вести хозяйство и растить девочек — невысокая, круглолицая, в тёплой шубке с песцовым воротником, лицо доброе и умное в одной мере. Из третьих саней — две девочки и Кошкин: впереди Вера, выше Анны на полголовы, тёмненькая, с такой же серьёзной складкой у рта, какую я знал по рассказам Анны; за ней Зина, четырнадцати лет, кудрявая, румяная, с глазами как угольки, очень любопытная. Кошкин помог им выйти, потом достал из-под сиденья дорожные саквояжи.