— Математика?

— Хорошо. Четыре с плюсом, Сидорович был доволен. У меня одна задача с двойным интегралом не вышла до конца — я понял, что подставлять надо иначе, но времени не хватило переделать. Сидорович сказал: «За понимание — пять, за исполнение — четыре, итого четыре с плюсом».

— Это твёрдый результат.

— Да. После математики, папа, я задержался в гимназии. У меня было ещё одно… разговорное.

— С кем.

— С Александром Петровичем. Кулебякиным. Он ко мне подошёл при двух других учителях, при Иннокентии Степановиче и при Сидоровиче.

Я отложил ложку. Кулебякин — фигура, с которой у меня за десять месяцев в Бережанске взаимоотношения не сложились. Не враждебные — отсутствующие. Он скользкий, не плохой и не хороший человек, типичный директор уездной гимназии, который держится на своей должности через осторожный балансировка с губернскими властями и местным начальством. В октябрьском инциденте с Николаем он не помог нам, но и не помешал — занял позицию «вы сами разберётесь, я в этом деле непублично». С тех пор в управу ко мне он не заходил.

— Что он сказал.

Николай повторил дословно — он у меня в этом году научился запоминать чужие реплики целыми, не пересказывая.

— Сначала он сказал: «Николай Стрешнев, вы выпускной этого года, вы хорошо работаете, я слышал об ваших успехах». Потом: «Я надеюсь, что вы продолжите образование в одном из казённых учебных заведений столицы или Москвы». Потом, когда я сказал, что ещё не решил куда: «Я бы рекомендовал Институт инженеров путей сообщения — там сейчас расширение, при ваших способностях к точным наукам это лучший выбор». Я ему: «Спасибо за совет, Александр Петрович, но я ещё не определился и буду думать вместе с отцом». Он: «Конечно, конечно. Но имейте в виду, что мои рекомендации могут весить там больше, чем вы думаете. У меня есть знакомства».

Николай помолчал.

— Папа. У меня странное ощущение от этого разговора. Я не понял — он за меня хочет, или он чего-то хочет от тебя через меня.

Я подумал. Это — точное наблюдение шестнадцатилетнего, который только-только начинает различать чужие интересы под чужими словами. Вопрос, который Николай задал, — самый правильный вопрос, который можно задать о таком разговоре.

— Николай. Александр Петрович — человек неплохой, но я тебе сейчас расскажу, как у директоров гимназий устроены такие разговоры. Когда у выпускника хорошие шансы поступить в столичный казённый институт, директор просит, чтобы выпускник остался в его рекомендательной сети. Директорские рекомендации — это его профессиональный капитал. Чем больше его выпускников поступают по его линии, тем выше его репутация в Казанском учебном округе и тем легче ему держаться в собственном кресле. Это не интрига, это обычный карьерный обмен. Если ты поступишь по его рекомендации и хорошо учишься — он будет ставить тебя в годовой отчёт инспектору как пример. Если поступишь без него — этого пункта в его отчёте не будет. Вот и весь интерес.

— А «знакомства» какие у него там, как ты думаешь?

— Скорее всего — никаких особенных. У директора уездной гимназии в столичных институтах знакомых обычно по одному человеку в каждом — кто-то из бывших однокашников по Казанскому университету, кого-нибудь там осели на преподавании. Не больше. «Знакомства могут весить больше, чем вы думаете» — это фраза, которая впечатляет, но за ней стоит обычно одно письмо к одному инспектору, который твоё дело в общем потоке прочтёт в свою очередь, не больше.

— То есть, если я не пойду по его рекомендации, ничего страшного не будет.

— Не будет. У него останется небольшая обида, которую он переживёт. Это не критично. Решай сам — куда поступать.

Николай посмотрел на меня долго. Потом — серьёзно, не по-мальчишески:

— Папа. А если я ещё не знаю, куда я хочу?

— Это и есть нормальное состояние шестнадцатилетнего. Ты в марте ещё не должен знать. Ты в мае, после выпуска, сможешь начать всерьёз думать. Летом — определишься. До августа есть время. Если не определишься к августу — есть и сентябрь, и октябрь. Многие в этом возрасте поступают год спустя, после года работы.

— Год работы у Хомутова на заводе?

— Хомутов тебе с мая по июнь даст один месяц. Это не работа — это учёба. Если ты к концу июня поймёшь, что тебе на заводе хорошо, — Хомутов тебе с осени даст работу настоящую, на полгода или год. Если поймёшь, что не твоё, — тогда будем смотреть другие варианты.

— А институт всё-таки осенью?

— Если будешь готов — да. Если не будешь — на год отложим. Это не позор, это нормальный этап.

Николай молчал. Доедал суп.

В этом разговоре я внутренне отметил две вещи. Первая — Кулебякин стал для меня пятым каналом в Петербург. Анна на Васильевском, Мохначёв через Кошкина, Мальцев через Департамент полиции — три канала из январских моих размышлений. С Овсянникова и Бестужева — четвёртый, казанский, не петербургский, но связанный с петербургской бумагой. Кулебякин — пятый, через гимназическую рекомендательную линию, через моего сына. Это не угроза. Это нормальная карьерная сетка, через которую в России работают институты. Знать. Не пресекать. С Николаем — пусть решает сам.

Вторая — Николай задал не вопрос «куда мне поступить», а вопрос «можно ли мне не идти, куда меня направляют». Это разные вопросы. Первый задают мальчики. Второй задают взрослые. Николай в этом году взрослел быстрее, чем я думал. И, пожалуй, быстрее, чем он сам думал.

Я ничего ему вслух не сказал из этих двух размышлений. Но я их у себя зафиксировал — в голове, не в тетради; в тетрадь — позже.

В понедельник двадцать восьмого февраля — последний экзамен. Закон Божий. Принимал в этот год, впервые, отец Серафим — потому что Порываев, школьный учитель закона Божьего тридцати лет, в декабре умер от воспаления лёгких после трёх дней болезни.

Серафим как экзаменатор был для Николая особым случаем. Он Николая знал не как ученика, а лично — через воскресную школу, через ноябрьский разговор в ризнице, через все эти косвенные точки, которые в Бережанске у малых лиц связываются за полгода в плотную сеть.

Николай сдал на четыре с плюсом — это для закона Божия у Серафима высшая фактически оценка, потому что Серафим пятёрки ставит крайне редко, только за исключительное знание, и за всю свою новую преподавательскую практику с декабря не поставил ни одной.

Дома в понедельник вечером — Аграфена снова с нами (она из своего дома вернулась в воскресенье, чтобы быть в семье на первый понедельник Великого поста). Глафира подала постный ужин: уха из судака, отварной картофель с растительным маслом, чёрный хлеб с солью, квашеная капуста. После — взвар (горячий компот из сухофруктов с гвоздикой и корицей, пост-русская норма для первой постовой недели). Без Анны — но в её отсутствии в этот вечер не было обычной январской зияющей пустоты, как в первые недели после её отъезда; было ровное «она в Петербурге, у неё там всё в порядке, мы здесь пишем ей письма».

Николай рассказал про экзамен. Серафим, по его словам, в конце спросил его не учебный, а личный вопрос — глядя в глаза, неторопливо: «Николай, что в этом году тебя изменило?» Николай ответил: «Я не знаю, отец Серафим. Что-то было в октябре, когда меня поймали с листовкой. С того момента я начал по-другому смотреть. Не на политическое — на работу. На то, что у меня в руках». Серафим выслушал, кивнул один раз, потом сказал коротко: «Видно, что ты в прошлом году что-то заново передумал. Это хорошо. Иди».

Аграфена, услышав это, помолчала, потом обернулась к внуку.

— Колюшка. Ты на этой неделе у меня был как другой человек. Не как мой внук. Как мой младший брат, когда он сдавал экзамены в землемерное училище в Казани в шестидесятом году. Мне в этом году вспомнилось.

Николай, чуть удивившись:

— Бабушка, у тебя был младший брат?

— Был. Ты его не знал — он в семьдесят шестом помер от тифа. Землемером в Симбирской губернии работал тридцать лет. У него двое детей было — твои троюродные. Я тебе про него никогда не рассказывала, потому что он у меня в голове долгие годы не возвращался. А в этом году — вернулся. Я в декабре подумала про него впервые с восьмидесятого, и с тех пор вспоминаю каждую неделю. Не помню, что он мне писал, помню только лицо его в свадебной фотографии семьдесят первого года. Светлое лицо.