Гидеон придержал коня и обернулся:

— Здесь можно остановиться. Лошади выбились из сил, да и Финн едва сидит в седле. Сделаем привал, разожжём огонь, переждём до полудня.

Ариэль резко покачал головой:

— Нет. Здесь нельзя останавливаться. Лес не любит, когда чужаки разводят костры.

Гидеон хотел ответить, но в этот миг пони Финна споткнулся о торчащий из мха корень. Мальчишка вскрикнул, потерял равновесие и полетел вниз. Глухой удар, всхлип, потом тишина.

— Финн! — Робин соскочила с лошади почти одновременно с Гидеоном.

Они подбежали к мальчику. Финн лежал на боку, прижимая руку к ушибленному плечу, лицо перекосило от боли, но глаза были открыты.

— Я жив, — пробормотал он сквозь зубы. — Просто нога…

Робин быстро ощупала его лодыжку.

— Вроде не сломал. Держись за мою руку, вставай.

Финн попытался подняться, охнул и снова осел на мох. Гидеон выругался сквозь зубы и огляделся. Лес вокруг будто стал ближе. Деревья стояли теснее, чем минуту назад. Воздух внезапно потяжелел, стал вязким, как перед грозой. Из ниоткуда пополз низкий зеленовато-серый туман. Он стелился по мху тонкой пеленой, поднимался выше, окутывал стволы, лошадей, людей.

— Что это? — тихо спросила Робин, поднимая голову.

Ариэль побледнел:

— Уходим. Сейчас же…

Однако ноги уже не слушались. Гидеон сделал шаг к лошади и почувствовал, будто к его щиколотке снова приковали каторжное ядро. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Бланш под его камзолом беспокойно зашевелилась, тяжело спрыгнула на землю. Она тоже выглядела сонной. Робин попыталась поднять Финна на руки, но сама опустилась на колени. Влажный туман уже доходил им до пояса. Он обволакивал путников тяжелым сладким запахом прелых листьев.

— Ариэль… — голос Гидеона звучал глухо, будто из-под воды. — Что… происходит?

Тот посмотрел в ответ чужим злым взглядом:

— Проклятые слуги Дьявола… Куда вы меня притащили?

Его рука скользнула к поясу, чтобы выхватить шпагу. Но ее не было. Он пошатнулся и медленно опустился наземь. Финн тихо всхлипнул и обмяк на мху, закрыв глаза. Робин ещё пыталась ползти к нему, но руки подкосились. Она упала лицом в мягкий зелёный ковёр. Гидеон успел опуститься рядом, прикрывая собой Бланш. Туман сомкнулся над ними плотным куполом.

***

Гидеон стоял в знакомой гостиной дома сэра Генри Эшбриджа. Всё было как прежде: тяжёлые бархатные портьеры, запах воска и табака, портреты предков на стенах. Только свет был другим: мутным и зеленоватым, будто проходил сквозь толщу воды.

Напротив него, развалившись в кресле, сидел Эдвард. Лицо его всё ещё хранило следы оспы, которые он тщетно пытался скрыть толстым слоем пудры. На Эдварде был щегольской камзол из серебристого шёлка, расшитый золотыми нитями, и новый парик, завитой в тугие локоны. Он криво и зло улыбался.

— Посмотри на себя, Гидеон, — сказал он лениво, поигрывая золотым перстнем на мизинце. — Какой бы дорогой камзол на тебя ни надели, он всё равно будет сидеть мешком. Потому что ты — сын прачки. И все твои манеры — лишь ужимки обезьяны, которую разрядили в одежду.

Гидеон сжал кулаки:

— Благородство не в крови, Эдвард. Благородство — это то, что человек носит внутри. Лев может родиться в семье бедняка, а овца в знатнейшем роде. Ты можешь быть сыном графа и при этом оставаться ничтожеством. А прачка может родить человека, который стоит десятка твоих титулованных друзей.

Эдвард хрипло расхохотался:

— Ах, какая красивая речь! Прямо из какого-то анонимного памфлета. Ты серьёзно веришь в эту чушь? Благородство — это право рождения. Его нельзя выучить, как латынь или фехтование. Его нельзя купить и нельзя украсть. Оно либо есть в крови, либо его нет. А у тебя его нет. Ты можешь копировать наши жесты, нашу речь, нашу походку… но внутри ты всё равно остаёшься грязным мальчишкой с улицы.

Гидеон сделал шаг вперёд. Голос его стал жёстче:

— А если я скажу тебе, что тоже сын сэра Генри?

Эдвард медленно выпрямился в кресле:

— Даже если это правда, — произнёс он почти шёпотом, — ты всё равно всего лишь бастард. А бастард — это та же обезьяна. Только родившаяся не в клетке, а в чужой постели. Ты никогда не будешь равен мне. Никогда.

Гидеон затрясся от ярости.

— Тогда выходи, — сказал он хрипло. — На шпагах. Здесь и сейчас. Я тебе покажу, кто из нас более благороден.

Эдвард усмехнулся:

— С тобой? Мне не по статусу марать клинок твоей грязной кровью.

Гидеон вспыхнул. Он рванулся вперёд и замахнулся для пощёчины. Он вспомнил, как в старых романах смывают оскорбление. Но рука прошла сквозь лицо Эдварда, как сквозь дым. Эдвард стоял на прежнем месте и тихо смеялся:

— Ты даже не можешь коснуться меня… Я для тебя недосягаем, как жемчуг для свиньи. Впрочем, чего ещё ждать от кошколюба!

— Что ты сказал?!

— То, что слышал, любитель пушистых хвостов! Ты настолько жалок, что не способен найти себе даже простолюдинку, а лишь жалкую тварь… Это хуже скотоложества.

Гидеон стоял, тяжело дыша.

— Ты меня слушал недостаточно внимательно, Эдвард, — сказал он, опустив глаза. — Я же сказал, что я не обезьяна и не свинья… Я — лев! И моя невеста принадлежит этому роду. И всякий, кто смеет оскорблять мою даму, будет иметь дело не с джентльменом, а хищным зверем!