— Зато уже решил, что всё можно переписать.

— Всё можно переписать.

— Людей тоже?

Марк посмотрел на меня.

— Нет.

— Никита думает иначе.

— Я не Никита.

— Ты уже говорил.

— И, похоже, придётся повторять.

Я отвернулась.

Не хотела сравнивать их.

Правда.

Но сравнение появлялось само.

Один знал меня несколько лет и смог переписать прошлое за одну ночь.

Другой видел достаточно, чтобы заподозрить правду, и промолчал.

Надёжный выбор.

— Я не хочу играть любовь, — сказала я.

Марк ответил не сразу.

— Тогда не играй.

— В сценарии она есть.

— Убери.

— И что мы будем снимать?

— Страх.

— Что?

— Ты написала историю о людях, которые боятся потерять друг друга.

— Потому что любят.

— Возможно.

— Не возможно. Именно поэтому.

— Сейчас ты всё ещё веришь, что страх потерять человека обязательно означает любовь?

Я посмотрела на него.

— Не начинай анализировать мои отношения.

— Я анализирую сценарий.

— Слишком вовремя.

— У тебя герои всё время обещают, что не изменятся. Может быть, они говорят это не потому, что уверены друг в друге. А потому, что уже чувствуют перемены.

— Они написаны не так.

— Перепиши.

— Ты говоришь это, будто достаточно заменить несколько реплик.

— Не достаточно.

— Тогда зачем?

— Потому что если оставишь всё как есть, фильм будет ложью.

Это слово остановило меня.

Ложь.

Я сама думала о нём с тех пор, как увидела Катю в футболке Никиты.

Каждый кадр теперь казался ложью.

Но не потому, что я соврала.

Я верила.

Значит ли это, что фильм был ложью?

Или ложью был только человек рядом?

— Я не знаю, что оставить, — призналась я.

— Тогда начни с того, что хочешь удалить.

— Никиту.

— Это технически выполнимо.

Я почти улыбнулась.

Почти.

Марк увидел.

Ничего не сказал.

— Если я соглашусь, — начала я, — никто не использует то, что произошло.

— Никто из команды.

— Даже намёком.

— Да.

— Никаких постов вроде «фильм, который пришлось переснять после предательства».

— Да.

— Никаких интервью про бывшего.

— Да.

— Никаких фотографий со съёмок без моего разрешения.

— Это сложнее. У нас командная работа.

— Тогда я не участвую.

— Хорошо. Только после общего утверждения.

— Моего.

— И моего.

— Почему твоего?

— Потому что я отвечаю за проект.

— Значит, если мне не нравится, а тебе нравится?

— Не публикуем.

— Если тебе не нравится, а мне нравится?

— Тоже не публикуем.

— Нечестно.

— Безопасно.

Я скрестила руки.

— Сценарий меняется только с моего согласия.

— Естественно.

— Монтаж тоже.

— Нет.

— Тогда всё.

— Соня, ты не монтажёр.

— Я не позволю вырезать куски так, чтобы смысл стал другим.

— Это можно прописать точнее.

— Как?

— Ты утверждаешь смысловые изменения. Не каждый переход и длину плана.

— Я должна видеть все версии.

— Рабочие?

— Все.

Марк поморщился.

— Ты утонешь.

— Это моя проблема.

— Хорошо.

— Арсений тоже должен иметь доступ ко всему.

— У него и так есть.

— Чтобы ты ничего не менял один.

Марк посмотрел на меня внимательнее.

— Ты мне не доверяешь.

— А должна?

— Нет.

Он произнёс это спокойно.

Без обиды.

Я ожидала защиты.

«Я ничего тебе не сделал».

«Я пытаюсь помочь».

«Не сравнивай меня с Никитой».

Марк не сказал ничего подобного.

Просто принял.

— Все сцены с Никитой удаляем, — продолжила я.

— Не обязательно удалять исходники.

— Из фильма.

— Да.

— Даже те, где его лица почти нет.

— Если ты так решишь.

— Я решила.

— Хорошо.

— Катя никогда не участвует.

— Она и не будет.

— Ни в съёмках, ни в продвижении, ни в обсуждении.

— Да.

— Любые прикосновения в кадре заранее проговариваем.

Марк чуть приподнял брови.

— Разумно.

— Не надо так смотреть.

— Как?

— Будто это очевидно.

— Это и должно быть очевидно.

— Никита всегда считал, что можно просто…

Я замолчала.

— Что? — спросил Марк.

— Ничего.

Он не стал вытягивать.

За это я была благодарна.

— Поцелуев не будет, — сказала я.

— Не будет.

— Ты даже сценарий не видел после правок.

— Значит, правки будут без поцелуев.

— Ты согласен на всё?

— Нет.

— Пока похоже.

— Я не согласен с тем, что ты должна присутствовать при каждом техническом решении. Не согласен отдавать тебе сырой монтаж после каждого рабочего дня. Не согласен менять структуру во время съёмок без обсуждения. И не согласен, чтобы фильм превращался в прямой пересказ вашей измены.

— Нашей?

— Его измены тебе.

— Лучше.

— Но по остальному можно договориться.

— Почему нельзя получить сырой монтаж?

— Потому что первые сборки всегда ужасны.

— Я переживу.

— Я не переживу твоих сообщений в три ночи о том, что сцена не работает, хотя там ещё нет звука и половины планов.

— Ты уже решил, что я буду писать в три ночи?

— Ты отозвала заявку через час после отправки.

— Это было один раз.

— Достаточно для статистики.

Я выдохнула.

Разговор впервые стал похож на рабочий.

Не на спор с Никитой.

Не на попытку доказать, что я имею право что-то решать.

Марк действительно спорил.

Но не отменял меня.

— Запиши, — сказала я.

— Что?

— Все условия.

— Сейчас?

— Да.

— Могу составить документ вечером.

— Нет. Сейчас. Иначе потом скажешь, что я неправильно поняла.

Марк посмотрел на меня.

Я уже хотела отступить.

Фраза прозвучала так, будто он собирался стать новым Никитой ещё до первой съёмки.

Но Марк только открыл новый документ.

Напечатал заголовок:

«Условия продолжения работы над короткометражным фильмом „Мы приехали вместе“».

— Диктуй, — сказал он.

Я диктовала.

Он записывал.

Иногда переформулировал слишком эмоциональные требования в нормальные рабочие пункты.

«Катя не подходит к проекту» превратилось в:

«Екатерина Зорина не участвует в производстве, съёмках, монтаже и официальном продвижении работы».

«Никто не зарабатывает на моей измене» стало:

«Личная история участников, обстоятельства расставания и последующий конфликт не используются в рекламных и информационных материалах без письменного согласия Софьи Лавровой».

— Письменного? — спросила я.

— Чтобы потом не спорить, кто что разрешил.

— Хорошо.

«Марк не меняет смысл за моей спиной» он записал так:

«Все изменения сценарной логики, характера персонажей и смысловой трактовки сцен утверждаются автором сценария и режиссёром совместно».

— А если не договоримся? — спросила я.

— Сцена не входит в фильм.

— Даже если уже сняли?

— Даже если сняли.

— Запиши.

Он записал.

Отдельным пунктом:

«Все физические взаимодействия исполнителей, включая прикосновения, объятия и имитацию романтической близости, заранее обсуждаются и снимаются только после согласия обоих участников».

Я прочитала дважды.

— Имитацию романтической близости можно убрать.

— Это стандартная формулировка.

— Звучит так, будто нас собираются заставить…

— Не собираются.

— Тогда убери.

Марк удалил.

Оставил прикосновения и объятия.

В конце он добавил:

«Любой участник может остановить съёмку сцены без объяснения причины, если чувствует дискомфорт».

— Это ты придумал?

— Да.

— Почему?

— Потому что иногда человек не может сразу объяснить, что не так.

Я посмотрела на него.

— У тебя был опыт?