Она была онлайн.

Я отправила ей лично:

«Ты можешь написать, что видела нас вместе?»

Сообщение прочитано.

Ответ пришёл через две минуты:

«Сонь, я правда не хочу влезать. Прости».

Я заблокировала телефон.

Сердце билось быстро.

Хотелось снова открыть чат и прикрепить всё.

Каждый скриншот.

Каждую фотографию.

Голосовое мамы.

Совместный календарь.

Пусть смотрят.

Пусть Никита объясняет.

Я уже выбрала файлы, когда напротив меня села Яна.

— Не отправляй.

Я подняла голову.

— Ты откуда взялась?

— Из аудитории. Ты не отвечала.

— Я докажу.

— Кому?

— Всем.

— Зачем?

— Потому что они верят ему.

Яна развернула ноутбук к себе.

Просмотрела подготовленные вложения.

— Ты собираешься отправить в общий чат голосовое своей матери?

— Там он обсуждает билеты.

— И что?

— Это доказывает, что мы были вместе.

— Для тебя доказывает.

— Для любого нормального человека.

— Гоша скажет, что Никита не хотел расстраивать твою маму.

— Это уже сказал Никита.

— Вот именно.

— Тогда что мне делать?

— Перестать играть по его правилам.

— То есть молчать?

— Не отвечать на каждую новую формулировку.

— Если я не отвечу, они решат, что он прав.

Яна закрыла ноутбук.

— Люди, которые хотят ему верить, будут верить и после ста скриншотов.

— А остальные?

— Остальным достаточно факта, что ты застала его у Кати.

— Они говорят, что мы расстались.

— Ты сказала, что нет.

— Этого мало.

— Это всё, что ты обязана сказать.

Я почувствовала злость.

— Тебе легко.

— Почему?

— Это не о тебе.

— Верно.

— Тебя не считают сумасшедшей бывшей.

— Пока нет.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она подалась вперёд.

— Ты сейчас хочешь, чтобы все признали: ты была права, Никита виноват, Катя виновата, а твоя реакция нормальна.

— Да.

— Они не признают.

— Почему?

— Потому что тогда им придётся признать, что они наблюдали, знали или не хотели видеть. Гораздо проще сказать, что у вас всё было сложно.

— Значит, пусть лгут?

— Нет. Но ты не заставишь их перестать.

— Я должна хотя бы попытаться.

— Ты уже пытаешься третий час.

Я посмотрела на часы.

Действительно.

Почти три часа.

В папке «Доказательства» лежало тридцать семь файлов.

Я собрала досье на собственные отношения.

— Он всё объясняет, — сказала я. — Каждую вещь отдельно.

— Потому что отдельно всё выглядит менее страшно.

— Что?

— Одно сообщение — жалость. Один билет — не успел отменить. Один поцелуй — привычка. Один разговор с родителями — вежливость. Но всё вместе — это отношения.

— Именно.

— Тебе не нужно доказывать это людям, которые умеют складывать.

— А если не умеют?

— Это уже не твоя проблема.

Мне хотелось поверить.

Не получалось.

— Никита написал про фильм, — сказала я.

Яна сразу нахмурилась.

— Что именно?

Я показала переписку.

Она прочитала.

— Не отвечай больше.

— Завтра собрание.

— Пойдёшь?

— Не знаю.

— Сценарий твой.

— Он основан на нас.

— Был.

— Что значит «был»?

— Теперь это история о девушке, которая слишком много планировала.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Она вернула телефон.

— Ты можешь закрыть проект. Можешь переписать. Но если не придёшь, Никита решит без тебя.

Я открыла папку со сценарием.

Название смотрело на меня с экрана.

«Мы приехали вместе».

Я не знала, что ненавижу сильнее.

Его.

Катю.

Или эти четыре слова.

Следующие два дня я пыталась жить нормально.

Получалось плохо.

Я ходила на занятия.

Ела, когда Яна ставила передо мной тарелку.

Спала короткими отрезками по часу.

Каждый звук за стеной заставлял открывать глаза.

Катя почти не выходила в коридор.

Или выходила, когда меня не было.

Мы научились существовать через одну стену так, будто между комнатами пролегал другой город.

Никита несколько раз писал.

Только о фильме.

«Нужно сохранить проект».

«Команда уже потратила время».

«Не стоит уничтожать работу из-за личного конфликта».

Последняя фраза была особенно хороша.

Личный конфликт.

Так теперь называлась измена.

Я не отвечала.

В университете мнения действительно разделились.

Некоторые избегали меня.

Некоторые подходили.

Настя приносила кофе и больше не говорила о публичной поддержке.

Девушка с нашего курса, с которой я раньше почти не общалась, остановила меня возле лестницы.

— Я видела Никиту с Катей ещё в октябре, — сказала она.

Я замерла.

— Где?

— Возле клуба.

— Они целовались?

Она отвела взгляд.

— Были близко.

— Почему ты не сказала?

— Я не знала, что вы всё ещё вместе.

— Все знали.

— Не все.

— Ты видела нас в университете.

— Я думала, у вас свободные отношения.

Я смотрела на неё.

Никогда в жизни мы не говорили о свободных отношениях.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Я сама решила.

— Удобно.

— Я хотела помочь.

— Тогда скажи это вслух.

— Что?

— Что видела их в октябре.

Она побледнела.

— Сонь, не втягивай меня.

Я рассмеялась.

Она ушла.

Парень с соседнего потока написал мне:

«Никита, конечно, мудак, но ты тоже зря так орала».

Я ответила:

«Спасибо за анализ».

Он прислал:

«Не обижайся. Просто объективно».

Объективность почему-то всегда требовала от меня идеального поведения.

Если бы я увидела Никиту у Кати и спокойно сказала: «Желаю счастья», тогда, возможно, получила бы право считаться обманутой.

Но я кричала.

Плакала.

Требовала переписку.

Пыталась забрать телефон.

Значит, измена становилась менее изменой.

Лера написала:

«Я не оправдываю Никиту, но то, как ты ворвалась к Кате, тоже ненормально».

Я спросила:

«А нормально было спать с ним, а потом приходить меня успокаивать?»

Лера не ответила.

Гоша продолжал утверждать, что не занимает сторону, одновременно пересылая мне фразы Никиты почти дословно.

«Он не хотел тебя унижать».

«Он запутался».

«Вы давно отдалились».

«Катя не виновата, что он выбрал её».

Я заблокировала Гошу.

Через час разблокировала.

Мне нужно было знать, что они говорят.

Яна заметила.

— Ты читаешь их чат?

— Нет.

— Тогда почему каждые пять минут смотришь, онлайн ли Гоша?

— Не смотрю.

Она забрала телефон.

— Отдай.

— Через десять минут.

— Я не ребёнок.

— Тогда перестань вести себя как человек, который ковыряет рану, чтобы проверить, болит ли.

— Мне нужно знать.

— Что?

— Что он рассказывает.

— Зачем?

— Чтобы отвечать.

— Это никогда не закончится.

— Закончится, когда он признается.

Яна посмотрела на меня.

— Тогда это действительно никогда не закончится.

Собрание медиаклуба назначили на четыре часа.

Я пришла в три сорок.

Хотела оказаться первой.

Марк уже был там.

Сидел за столом и просматривал материал на большом мониторе.

На экране мы с Никитой стояли у окна.

Он держал меня за руку.

Я что-то говорила.

Звука не было.

— Выключи, — сказала я.

Марк нажал пробел.

Кадр замер.

Никита смотрел на меня так, будто никого больше в комнате не существ комнате не существовало.

— Прости, — сказал Марк.

— За что?

— Не подумал.

— Все теперь не думают.

Я сняла куртку.

Положила сумку на стул.

Арсений вышел из аппаратной с двумя кружками.

Увидел меня и остановился.

— Чай?