— Ну и пусть!

— Да что ж ты так на гостя взъелась-то⁈ Неужто не приглянулся нисколько⁈

— Нисколечко! — больно поспешно выкрикнула Лагодка, нос платком вышивным утирая.

— Чуднó! А меня уважил Гордей Милорадович!.. Толковый, дельный, лицом пригож… ВЕРНО толкует князь Спасовский: приглядеться вам с Веселиной нужно к ним, братьям-Милорадовичам. Не понравиться тебе младший — за старшего пойдёшь. Выбор за тобой! Веселина, чай, негордая, супротив старшой сестры не пойдёт.

— Как так?

— А вот так! Тебе выбирать суженого. Огнеславу женою быть, али Гордею. К свадьбе Власты дашь ответ. Я князю-гостю слово дал уже.

Призадумалась Лагодка. Что ж Власта смолчала про то вечерком поздним, коли знала?

— Так эта хитрость КНЯЗЯ?

— Почему хитрость, Лагодка? Милость! С душою князь Гордей! С душою! Поедешь с Веселиной в Спасово третьего дня. Огнеслав вас встретит, приветит. Владенья свои покажет, себя представит. Допрежь[1] Гордей сопровождать будет. Ближе его узнаешь дорогою. Да смотри, чтоб Веселина мудрей тебя не оказалась! Мне Гордей по нраву! Но и Огнеслава умалять негоже! Братья всё же! Ну, будь умницей!

И хамыль[2] с глаз Лагодки оторопелой.

Светозар Всеволодович спешил к гостям, времени мало оставалось, хотелось многое уладить, о приданом похлопотать, князю любезному угодья показать, да самому от дел хозяйских отдохнуть в кругу славном, удалом.

Лагода, вроде как, смолкла. Отлегло от сердца. Не всё ещё потеряно! Из Гордея, стало быть, верёвки вить впору! Что ж, тут она мастерица! «Поглядим, Гордей, как ты справишься с оной[3] задачей — доставить меня в Спасово! Пожалеешь ещё, князь, о выборе своём!»

— Лагода! Сколько деньков можно в опочивальне сидеть! — дивилась Веселина. — Ты, вроде как, снова ладная, — утешала сестра. — Не зазорно и гостям показаться! Ты все зрелища пропустила, Лагодка! Как пиры, верховая езда кругом Доброграда наскучили — белым днём[4] в ратном деле состязались спасовцы да наши! Верхом удаль казали, тяжести страшные поднимали, в кулачном бою силою мерились. Скордяй, ихний важный гридень этакий, батьке лицо украсил…

— А Милорадавичу никто из наших гулю не ставил? Может, Тихон?..

— Злыдня ты, Лагода! Не ставил. С Лю́бшей[5] ничью разделил князь. Вот смотри! — и Весёла протянула в ладони браслет алый — глазу отрада. — Мне Гордей достал на столбе с призами. Во, где отличился князюшка!

— Ишь косолапый, по деревьям лазить мастак! — сделала вид, что удивилась Лада, а сама ведь видела удаль молодецкую гостя из окна сваго.

— А это… тебе велел передать князь Милорадович… оттуда же… — и Весёла, вытянув из-под косы гребень дивной красы, самоцветами малыми сдобренный, протянула его Лагоде.

Зарделась Лагода. Вот ведь бабий угодник! Пока искоса дивилась она подарку князя, сестра огорошила ещё пуще:

— А Тихона тваго след простыл ещё до приезда гостей — третий день ищут, блудного. Валигор места себе не находит, кулаком машет, грозится блуднику чуб выдрать. Завтра с зорькой ехать нам в земли спасовские, отец его в провожатые жалует, а его всё не сыскать!

С Лагоды цвет румяный сошёл. Вот ведь оказия! Нешто[6] дружинники Милорадовича учинили вред непоправимый Тихону? Заслужил он гнев батьков да её, спору нет, но не смертушки же!

Не врала она Тихону в лесу, что за брата его считала. Не врала! С малых лет Тихон от беды её берег, тенью ходил, в час лихой один умел весёлость ей вернуть. Капризам её тайным потакал. Власте-злюке чинить отповедь помогал. Оружием владеть научал. От него она знала, что мужей велих доброградовых волнует, когда батька про то смалкивал.

А тут, чай, бес в него вселился! Как услышал про смотрины, сторониться стал, угрюмым взором одарял. Не хотелось Лагоде верить, что Тихон сохнет по ней. Ан зря! Ведь поцелуй Тихона, сорванный на ярмарке, ещё о ту пору краше слов поведал — забрала Лагода покой души его. Чуяла Лагодка, не к добру всё это!

— Отчего Тихона в граде не сыскать, про то знают⁈ — забеспокоилась Лада.

— Завеялся Тишаня, про то слыхивала от холопок, — закраснелась Веселина. — Вона… о тебе грезит, да свого не упускает!

— Ты что городишь, Весёла⁈

— Правду, чай! Что слепою претворяться, Лагода! Не óтроки уж! Понимает Тишка, что не видать ему твоей милости, как снега летом. Вот и ищет утешения, где придётся!

— Ты пустое не мели!

— Заладила! Все про то толкуют давно уж, а ты всё: «Пустое»!

— Где батька⁈ — решила не продолжать спор Лада.

— На бережку Хладной. Все мужи отправились воды мутить, жар свой подубавить опосля забав. Отец наказ дал нянькам да нам, дочерям, в дорогу сбираться покуда. Вечером к столу и тебя просил жаловать — Милорадовичу тебя представит, наставления нам давать будет. Что ж гребень не берёшь⁈

— Себе оставь.

— Негоже так! Дар — не купля: не хаят, а хвалят! — и Веселина у шкатулки близ зеркала неохотно оставила гребень, дарённый сестре. — Что укладывать в сундуки будешь?

— Не моя забота! Пусть Ярина укладывает, что нужным сочтет.

— Ты Ярину не трожь, пора тебе свою горничную иметь. Привыкла сама обходиться, али мою Яринку кликать, а я тебе говорила: придёт время — без девки верной туго будет. Нянька твоя, Микулишна, ни сегодня — завтра Богу душу отдаст, а ты и в ус не дуешь… Одна, как перст, будешь в чужом краю!

— Ступай, Веселина! Устала я от твоей болтовни! Сама сбираться стану.

Весёла длинной косой мотнула и скрылась с глаз. Что время терять-то? Ан сундуки пустуют!

А Лагодке всё нипочём. Покрутила она второпях в руках дарёный гребень. Эх, хорош! Сунула в ларь, что уготовила в дорогу с мыслью: «Тешь цацками убогую[7] какую, аль малодушную, враль-гридень! А меня не купишь! Случай приведёт — верну! За мной не станет!». Вмиг свалила в кучу ненужное тряпьё — пускай путь держит со спасовскими. А ценное дома ещё пригодится… И из терема долой — Лю́бшу, брата Тихона, искать.

Тихон слово лишнее не проронит, да Лю́бша вовсе речи доброй не знает. Угрюм, мстителен, смекалист чёрт. Дюж, хоть в силе брату и уступает. Отец, Валигор, в нём души не чаял — яко первенец. Серчал тайно посадник, что на Тихона приходилось надежды большие возлагать. Но чья беда в том, что Тихон сызмальства дружбу с дочкой князевой сладил? Уговор отец с Тихоном держал, что убедит он Лагоду с ним судьбу связать. Тайный сговор не исключал и силу применить, чтоб со Светозаром породниться… Ради чести этакой и грех на душу брать не боязно!

А тут неудача! Осрамил Тихон Валигора, пришёл домой из лесу с опущенной головой, что собака побитая. Справиться с девкой не смог, увалень окаянный! Огнеславскими пригнан был. Стыд, срам! Задал тогда трёпку Валигор младшему… А всё ж сын, не убивать же! Как остыл отец, наказ держал таков:

— Схоронись на время! Откроется твое лиходейство — головы тебе не сносить! А коли Лагода смилуется — промолчит, за шалость примет Светозар твою пропажу. Да смотри мне, к ней не смей теперь приближаться — упустил своё, дурак!

Любша свидком был при сваре. Двоякое чувство обуяло его: тут и отрада, что Тихон своё упустил, тут и обида, что княжья дочь лицо воротит от его семьи. Замараться боится Светозаровна! «Смотри, княжна, с нашего колодца еще придется напиться!»

Как в воду глядел Любша — недолго ждал призыв Лагоды.

Нашла его княжна в конюшнях. Готовил он вороных, гнедых в дорогу заутреннюю.

— Любша, день добрый! Слышала я, Тихона сыскать не могут… Знаешь, где брат твой?

— У-у, — промычал Любша, головы не вороча в сторону обидчицы.

— Неприветлив ты, Любша! Чует моё сердце, знаешь ты, что с Тихоном!

— Не к лицу вам печали о холопе! — наконец выдавил с себя Валигоров сын. — Коли провожатого в дорогу ищете — пустое! Меня к вам сам Светозар приставил в стражники. Своё дело слажу, будьте покойны!

— Зачем ты так⁈ Сомнений в тебе не имею! Да Тихон не чужой мне… Душа болит…

— А коли и так… скоро перестанет! О другом заноет! Спасовых земель токмо доберёмся…