— Известить бы Светозара Всеволодовича надобно…
— Погоди, Гордеюшка!.. — заволновалась пуще прежнего Вышенега, всё ещё страшась поведать сыну о пропаже Лагоды. — Ить[1] и я с худою вестью из Ненаглядово…
Гордей брови вскинул, как тетива натянулся, чуял нутром всем, о жене его сия весть.
— Прости сын мой, не уберегла я жены твоей! Не стала Лагода в Доброград вертаться, как наказывал… а ввечеру у капища, как отбыл ты… выкрали княгиню… соплеменник, Тих…
— Тихон! — закончил с жаром Гордей. Желваки так ходуном и заходились на щеках князя-сына. А в голове ревность заиграла, забурлила… Не сговору ль с Ладой быть⁈ Неужели мстит Огненная за неволю⁈ И Гордей не то застонал, не то зарычал. — Откуда, матушка, ведаешь, что Тихон⁈.
— Допрос учинила… Крепись, Гордей! Белояр тотчас же по следам пустился, да все нет вестей ладных…
Гордей глаза закрыл, втянул воздух всей грудью.
— Кто пособничал⁈ — загремел Гордей, вспомнив, что мать о допросе говаривала.
Вышенега обо всём, что знала, и повинилась.
Знать, не сговор! А легше нисколько не стало! Татьбою стала Лагода! В неволе жена не одну уж седмицу! А он и не ведал о сём всё это время!!!
— В Негодном лесу образуметь следовало сего СОПЛЕМЕННИКА!!! — вспоминая, как приложился к переносице Тихона, потёр Гордей кулак свой невольно. — Видать, слабину мою узрел, Валигорович! Ныне дорого поплатишься, посадника сын, за содеянное!.. — словно глядя сквозь стены дворцовые, процедил ярый князь. — Вели, матушка, Грома седлать! За Огнеслава молитвы и на расстоянии слагать можно! Был бы толк! — всё серчал Гордей, разумея, что не властен изменить долю брата. ДА ЛАГОДУ ВОРОТИТ!!! КОЛИ И ДОЛЖНО, ВСЮ ЗЕМЛЮ ИСТОПЧЕТ С ГРОМУШКОЙ, ДА СЫЩЕТ ЖЁНУШКУ!
* * *
Не успел Гордей в Ненаглядово и въехать, как узрел по дороге в град свой, дивно рубленный, всадника, по всему видать, нарочного.
Ить и посланец из Зареченска Гордея Милорадовича признал, ибо видел уж князя и доднесь, в походах с воеводою своим. А посему грамотку от воеводы и вручил князю, не мешкая, как велено было.
Как прочёл Гордей известия, вскинул глаза к небу, благодарствуя силы вышние, все, какие ни есть во свету. Ведомо теперь, где Лагодка. Зареченский уж и вызволить мог жену его к сему времени.
Стало быть, в Зареченск путь. Да на всяк случай мчать чрез сторожку чёртову, о коей в грамотке речь шла.
Кошель златом — плата гонцу! Пущай токмо малец дорогу скоренько кажет надобную.
А тем временем в той самой сторожке Лагоде снова были уготованы Тишанею мытарства.
Утро опосля грозовой ночи для Тихона отрадным стало, потому как чувствовал он, что силы к нему как-никак возвращаются. Не намерен он был нáдолго оставаться в своём схроне с Лагодкой. Ненаглядовскому князю труда не составит сыскать их в лесу, коль прознает о судьбе жены своей и воротиться с брани. А ЛАГОДУ ВДРУГОРЯДЬ ОТОБРАТЬ УЖ НЕ ПОЗВОЛИТ ТИХОН! А посему горел желанием Тихон в Торжок скорее податься. Да как с Лагодой совладать⁈ По своей воле ить не тронется его зазнобушка именитая!.. Да егда без выбора останется… уверует, что муж отворотился уж от неё… покорится доле! ЗНАТЬ, САМОЕ ВРЕМЯ ПРИРУЧИТЬ ЛАГОДУ!
— Лада, ты куда засобиралась ни свет ни заря?
— Вижу я: тебе уж лучше, сам в срубе хозяйничать стал. В печь поленья подкинул… сам и варевом попотчуешь ся. Я за ягодой да листом баярышника, у родника приметила его. Скоро не жди.
— Отчего ж угрюма⁈ Знать, не долго нам здесь прозябать! Сею седмицею ж в Торжок отправимся! Поглядим, чем народ честной там жалуют!..
— Хватит, Тихон, мечтать о несбыточном! След, поразмыслить, как отцу моему в глаза смотреть будешь, какой кары выпросишь!.. Вороти меня, а я за тебя хлопотать стану, как за брата рóдного!.. — внезапу вопрошать стала с мольбой во взоре Лагода.
— Не указ нынче нам Светозар Всеволодович! Сами себе хозяева теперича!Я отныне тебе за отца и мужа! А за брата меня оставь принимать!..
Расвирепел внезапу Тихон, в объятья свои медвежьи схватил стоящую у дверей Лагоду — и лобызать. Да так тщился доказать сим действом, что не брата суждено в нём разглядеть Лагоде, ажно сам еле устоял на ногах, в голове морок, одурь пьянящая!
А Лагода токмо и прочувствовала всем телом изнурение от того, что сопротивлялась ласкам непрошенным, нисколько неугодным. А как слабину Тихона уловила, стремглав вылетела из сторожки, раздражённо отирая рот рукавом. Схватила плетёнку, под навесом хоронившуюся и долой от избушки — да в исступлении серчать вслух:
— Бес в него вселился! ОДЕРЖИМЫЙ! И как выгнать беса сего⁈ Ан опасен Тишка днесь! Как противостоять ему⁈ Может, травок дать, успокаивающих, сонных⁈ Видать, без них не обойтись! А может, и не понадобится ужо⁈ Приду к роднику, а там уж, как уговаривались с богомольцами, ожидают меня избавители, зареченские, аль батьковы… аль неглядовы… — предалась грёзам Лагода.
Она намеренно просила богомольцев на сторожку не указывать местному воеводе, дабы Тихона уберечь от опалы. Пускай Тихон сам в Торжок путь держит! Здесь ему прощения не сыскать, поди, коль сам не одумается, не воротит её с повинной головой.
Да не знала Лагодка, что зареченский воевода выспросил у богомольцев, где они повстречали страждущую княгиню. Как узнал у какого родника, наперво о сторжке сей и подумал. А и где паче в сём сосеннике держать пленницу?
Выскочила на опушку с родником Лагода, а здесь лишь тишь да благодать её ожидает… Не оправдались сего дня её чаяния девичьи. Знать, покуда ей от плена не суждено избавиться…
А Тихон тем часом, что зверь раненый, заметался по сторожке. Одним взмахом руки нá пол смёл утварь со стола обеденного, кулаками забарабанил по дощатой столешнице. Противен он Лагоде! Пуще прежнего!
— Ничего! Разделишь со мною негу! Дай только прикоснуться! Со мной девки млеют… ты ль не одна из них⁈ Только что роду княжьего! — в сердцах выпалил оскорблённый Тихон.
А как поостыл, печь жарче истопил, воды нагрел и впервые после болезни опостылой омылся.
— Всё! Хватит! Час моею быть тебе, Лагода! А завтра в Торж-о-о-ок! Стерпится-слюбится!
Лишь сумеречная шумная возня лесных обитателей заставила Лагоду вертаться в сторожку постылую. Чтоб ненаглядно было, травицы без разбору нарвала в свою прохудившуюся плетушку близ избенки и понурая ступнула в неё, где чаяла, Тихон уж угомонился.
— Лагода! Думал, не вернешься, осерчала, иной доли искать вздумала… Ан нет! Знать, не равнодушна ты к моей участи… Аль и вовсе со мной в ладе век тебе быть-таки… — размечтался Тихон, расплылся в улыбке увалень и давай лобызать свободную ладонь Лагоды, благодарствуя судьбу за дар.
— Тихон, притомилась я, оставь меня… — попыталась Ладка увернуться от благодарствия оного, корзинку с травами на лавку примостив.
— Ладка, милая! Ненаглядная! Лю́бая! Желанная! — зачарованный твердил нелюб, устами тропку прокладывая от ладоней к ланитам да груди, вздымающейся от растущего возмущения.
— Довольно, Тихон! Я здесь! Оставь же…
— Нет! Не могу! Не проси! Моя! Лишь моя!..
Как ни силилась Лада, Тихона ужо не унять было…
Ладка и бранилась, и извивалась ужиком, и кусалась — всё бестолку. Миг, казалось и прошёл, ан Лада уж прижата на лежанке увальнем твердокаменным. Сорочка невольницы задрана по пояс, за косу златую крепко держиться одна ручища, иная тщится осквернить девственны прелести.
— Остановись, Тихон! За мной отец уж едет! Известить смогла я его, где хоронишь меня! Коль тронешь — головы тебе не сносить!
Тихон замер, как вкопанный. Неужель правду говорит⁈ Правду, верно! Глаза о том бают: горят огнём, торжество отражая! Оттого и весела была днями Лагодка!
— У-у-у! — застонал Тихон, томясь мукою душевною. — Что же ты сделала!
Затряс её плечи силою дюжею, замахнулся ладонью, да, опомнившись, сам себя по челу и треснул. Перекатился на спину, растянулся обок Лады, тревожно вперил глазища, будто в бесконечную высь небес. Додумалась Лагодка — тут ан необузданное вожделение Тишкино и показало хвост, ударилось в бега, пятками сверкая.
