— Поделюсь с тобой одной хитростью — силою некоего отвара, и у тебя на солнце загорят власы не хуже!

— Ты ведунья? — полувосторженно, полуиспуганно пытала Олянка.

— Не ведунья, а в травах толк знаю, — успокоила Лада девочку.

— А это что у тебя? — всё ещё недоверчиво взирая на Лагоду, Олянка поинтересовалась оберегом на шее гостьи. Кожаный мешочек привлекал взор замысловатым языческим узором, искусно вышитым золотой нитью.

— Ладанка.

— В ней КОСТИ ЛЯГУШАЧЬИ? — насторожилась дочка Огнеслава.

— Возможно.

Оляна внезапу вздрогнула, ни то от ответа, ни то от вдруг услышанного стука в дверь. Эдак, предупредив о своём приходе, зашла девчонка чуть старше Оляны, она поднесла ещё одно деревянное ведёрце с горячей водой. Поставила бесшумно ношу свою, оглядела украдкой тело княжны-гостьи и скрылась, как мышка.

— Кто это был? — забеспокоилась Лагода, просмотрев явление прислужницы, потому как глаза её прикрыты были из-за струящейся с головы мыльной воды.

— Это Услада, сестра моя… единокровная, мать её — холопка Малуша, — без излишних эмоций выдала Оляна.

За дщерью Малуши и Огнеслава, вдруг ещё одна девчушка поднесла запасные постельные убранства. Уложила их в сундук и тоже незамедлительно скрылась. Эту малолеточку Лагода узрела, так как волосы медные уж закончила мыть и с помощью тряпицы ополаскивала плечи и стан свой девичий.

Оляна предупредила её вопрос:

— Это Зоряна.

Лагода не растерялась, так же прямо и спросила вострушку[4] :

— А ЭТО Гордея дщерь и…?

— Хи-хи-хи, — не сдержалась Оляна. Засим прояснила: — У Гордея ни мальцов, ни отроков НЕТ. Вышенега кручиниться по этому поводу. Говорит, любила бы их не меньше меня! — потом замолчала и вдруг выпалила с ревностью: — Это ТЫ ему подаришь отпрысков?

Прыткая Оляна внезапу встала во весь рост, словно приготовилась давать взбучку нагой[5] Лагоде, ежели услышит неугодный ей ответ.

— Ни за что на свете!

— Значит, МНЕ мачехой станешь? — более спокойно спросила сирота.

— Если поможешь мне, то не стану! — подмигнула Лагода, чтобы порушить неловкую натугу меж ними.

— Как так?

— В своё время узнаешь! Но о том молчок! Никому ни слова! Уговор⁈

На удивление, Оляна пожала недоумённо плечами. Ох и странная эта златокудрая княжна! Не желать выходить замуж за ГОРДЕЯ! Ведь НЕТ ЕГО БЕЗУПРЕЧНЕЕ И БЛАГООБРАЗНЕЕ! Или, на худой конец, — за её ОТЦА — Огнеслава Спасовского — ГРОЗУ СОСЕДСКИХ КНЯЖЕСТВ, БОГАТЕЙШЕГО И МОГУТНЕЙШЕГО КНЯЗЯ ЗДЕШНИХ ЗЕМЕЛЬ!

Все знают, где поётся, там и радость льётся. А пир в Спасово пиром не назвать! Всё, вроде как, дóлжно было уготовано: и трапезный стол яствами прельщал, и песенники со струнниками без устали тешили, и хозяева вельми радушными казались. А веселье где-то средь чертогов спасовских пышных затерялось.

Веселинка — сама на себя несхожа была. Не пела, не плясала и к еде не притронулась. Молва прошлась меж столов, что дорога притомила сестру-гостью меньшую.

Лагода ж и мила, и приветлива была и речами пленяла. Даже Гордея, казалось, не чуралась. Да в душе не до веселья ей было!

Одна Властелина важничала, всё потому что неусыпным вниманием Огнеслава была с лихвой обласкана. Она уж сего вечера выступала как пава в плясках. Она уж и случаем воспользовалась — раз Веселинка-малиновка[6] смолкла внезапу, так Власта песни и тянула, передразнивая, что варáкушка[7] певческую искусность сестрину. Хорошо тянула:

Лети, перышко,[8]

Через полюшко,

Смахни, перышко,

Мое горюшко.

С моего лица,

Смахни пылюшку,

Обратися, стань

Моим крылышком

Мне бы крылышки

Как у сокола,

Мне бы силушку,

Как у камушка.

Мне бы, братушек,

Как у деревца,

Мне бы жизнюшку

С нового венца.

Не лежать бы мне

В чистом полюшке,

Не смотреть бы мне

В небо в облачках.

Не просить бы мне

Легко перышко

Да отогнать, смахнуть

Мое горюшко.

Лети, перышко,

Через полюшко,

Смахни, перышко,

Мое горюшко.

С моего лица,

Смахни пылюшку,

Обратися, стань

Моим крылышком.

С многоречивыми взглядами певуньи слова песни её «Мне бы жизнюшку с нового венца» Огнеслав не мог не принять буквально.

Лагоде срамно за сестру старшую стало! И хоть не скоро еще доведётся ей самой в пляс пускаться, но и подпевать Власте она не стала. Обещалась Лагодка вместе с Веселиною потешить хозяев, как только сестра младшáя переведёт дух опосля дороги.

В плясках соперницею Власте лишь Олянка выступила, она пару Гордею и составила в сей вечор. Только Олянка, видно было, и веселилась искренне во пиру. Одно девчушку омрачало — странное поведение отца Огнеслава.

И немудрено: Огнеслав хмеля ладно хлебнул, оттого всякого обидеть мог, оттого нет ему и узды во всех делах сегóденных, оттого последним и пиршествовал. Невдомёк Огнеславу стало: и отчего это всех сон ранний сманил? Чарку крайнюю ему опрокидывать помогал один Идан Безродный.

Неказистый, безусый (с куцей порослью на лице), глазёнки плутоватые всё бегают, ни на кого прямо никогда и не смотрят.

— Огнеслав, светлый мой князь, северяне у заставы тень ищут, — как бы между прочим запел скрипучим голосом Идан. — Дозорные мои докладывают, в деревеньку Белокаменку нос казали, брáшном беззазорно угощались.

И молчать.

— Завтра же разгоню, бесово семя! — загремел вящий князь.

— Стоит ли свою силушку на них тратить⁈ Когда гостьи в чертогах одна другой краше…

Огнеслав бровью повёл, договаривай, мол.

— Гордей Милорадович — брат ваш преданный, не раз доказывал — не в тягость ему такую рать прогнать, юнцов поупражнять.

— Не станет он первым нападать, даже коли умолять стану!

— А вы и не просите… вам и приказы не в стыд раздавать…

— А егдá[9] норов выкажет?

— Приврать на благо спасовской земли не во вред… Белокаменку, дескать, подожгли ироды с севера!

— Дак прибудет туда Гордей, неправда откроется!

— Какая неправда? — лукаво запел Безродный, а глазки всё бегают.

Огнеслав притих: взвешивать стал слова коварные Идана. Подумаешь, одна деревенька! На кону такая возможность кладовые пополнить! Драгими украшениями побаловать гостью Властушку Светозаровну! Надóлго зарубить желание нéдругов казать нос в свою сторонушку! Гордей сам же засим благодарить будет!

— ПОЙДЁМ, Гордею наказывать стану! — громыхнул Огнеслав, но увидев, как Идан намеренно с места не трогается, замямлил: — А и верно, сам с ним говорить буду! Князь я или не князь⁈ — сам себя в конце концов подбодрил всё же князь осовелый[10] .

Тем временем Белояр прощался с Гордеем у покоев его. По воли вящего князя Багрееву в чертогах спасовского терема сроду стелено не было. Сталось так, ему и за столом пиршественным место завсегда отведено было у чёрта на рогах, поодаль от Огнеслава. Каждый раз возвращался из княжьего дворца Белояр с опущенной головою в избу своей матери — некогда тайной возлюбленной седого Милорада — Цветаве. СВОЙ кров, как и Гордей, он имел лишь в Ненаглядово.

Холоп, прислужник Гордея, возвестить поторопился меньших единокровных братьев о том, что Огнеслав надумал перед сном жаловать к единственно признаваемому сроднику.

Белояру пришлось откланяться, в глазах его тревога залегла, не скрыл он её от Гордея. Чуяло его сердце, не к добру Огнеслав в час ночной разговоры весть замыслил!

Да Гордей и сам той же мысли предался. С челом думным так и остался у дверей ждать Огнеслава.

— Гордей! Вижу, равно как и я не спишь! Стало быть, и твои лазутчики не прохлаждаются! Верно, о Белокаменке слышал ужо⁉ — слукавил Огнеслав.

Гордей поперву диву волю дал — бровь изогнул.

— О Белокаменке? Слышал токмо — северяне гостем делом в неё захаживали, честны́м промыслом не гнушались — торг вели…

— Честны́м промыслом, говоришь? А пепелище ныне на месте деревни сей — никак тоже честнóй их промысел⁈