Я устало вздохнул. Ну чего он никак не успокоится? Вот же заело старого.

— Просто помог ему задышать, Барк, — снова повторил я то же самое, что говорил совсем недавно.

Старик буквально буравил меня взглядом. Он не верил.

— Нет, — жёстко произнёс он.

— Именно так, поверь мне.

— Нет, — упрямо повторил он. Его голос звучал спокойно. Даже слишком спокойно для человека, чья привычная картина мира только что дала глубокую трещину. — Мы все видели, То-Рек. Ты вдохнул в него собственную жизнь.

Я уже собирался возразить, но старик властно поднял ладонь, обрывая меня на полуслове:

— Не перебивай шамана.

Он сделал несколько медленных шагов.

Подошёл к Нэре и очень осторожно, едва касаясь, приложил пальцы к крошечной груди первенца.

А после — совершенно неожиданно для меня — резко перенёс руку на мою грудную клетку, прямо туда, где ещё не до конца зажил шрам от его обряда.

— Здесь, — веско произнёс Барк, слегка надавив.

Затем снова указал на младенца.

— И здесь.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Одно дыхание на двоих.

Подошёл притихший Вел.

Неслышно пристроились Тин и Таш.

Даже Нэра слегка приоткрыла тяжёлые веки.

Все замерли.

— Ты… ты правда отдал ему часть себя? — прерывистым шёпотом спросил Рыжий. — Но как?..

Я ничего не ответил.

А смысл?

Просто пожал плечами.

Они своими глазами видели смерть, а потом увидели, как я склонился над бездыханным телом, вдохнул в него жизнь — и ребёнок закричал.

Для них это было чистым, неоспоримым чудом.

Барк долго молчал.

Его пальцы медленно перебирали старые амулеты.

Он переводил взгляд с меня на близнецов, потом на Нэру.

Старик словно искал ответ у духов.

Потом глубоко вдохнул.

И только после этого поднял обе руки вверх.

Его голос снова преобразился, став громким, властным и раскатистым — именно таким, каким я услышал его в самый первый день своего странного появления в этом мире.

— Слушайте меня все!

Эхо гулко ударилось о скалы.

— Этой ночью на этой горе произошло то чего прежде никогда не случалось!

Он сделал паузу.

Все замерли.

Даже ветер будто стих.

— Первый сын Нэры этой ночью прошёл посвящение.

Старик медленно перевёл взгляд на младенца.

— Но духи решили иначе.

Он повернулся ко мне.

И я понял, сейчас речь идёт уже не о ребёнке.

— Перед вами стоит Ха-Рук!

Хм….

Я невольно огляделся по сторонам. Нет, никого лишнего на площадке не появилось — только те, кого я уже знал.

Барк подошёл ко мне вплотную.

Снял со своей шеи несколько амулетов и надел их на меня.

Затем снял один за другим амулеты с правого и левого запястий, взял мои руки и закрепил их на мне.

— Дарующий Дыхание.

Его голос был тихим, но каждое слово падало как каменная глыба.

— Возвращающий Жизнь.

Он сделал шаг назад.

— Отныне для племени есть То-Рек — охотник. — Короткая пауза. — И Ха-Рук — Великий шаман.

Вот теперь челюсть поползла вниз уже у меня.

Вел, Тин, Таш и сам Барк слаженно опустились передо мной на колени. Трижды низко поклонились, вскидывая вверх руки и касаясь ими моих ног.

И впервые за всё время, что я провёл в этом суровом, чужом веке, я не нашёл ни единого слова, чтобы возразить старому шаману. Потому что где-то глубоко внутри отчётливо понял: этой безумной ночью здесь родились не только двое беззащитных детей.

На этой холодной скале окончательно родился и я.

Проснулся я не от детского крика. Меня разбудил запах дыма и знакомое сухое потрескивание костра. Чуть поодаль слышались тихие шаги, шуршание шкур.

Несколько секунд я лежал с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, где нахожусь и что вообще чувствую. Не открывая глаз, повернулся на другой бок, лицом к очагу, и на груди тут же глухо, увесисто звякнули костяные амулеты. Воспоминания о безумной ночи накатили разом. Колени и поясница ныли так, словно я вчера полсмены разгребал бетонный завал вручную. Протерев лицо ладонью, я приподнялся на локте и замер.

В очаге уже вовсю горел ровный, хороший огонь. А над ним на кожаных ремнях, закрепленных на толстой треноге из веток, покачивался бурдюк. Возле него, подкладывая сушняк в пламя, возилась Нэра.

Я рывком сел, сбрасывая с себя шкуру.

— Нэра, зачем⁈ — голос спросонья прозвучал слишком резко, эхо ударилось о свод пещеры. — Зачем ты встала?

Она даже не вздрогнула. Спокойно повернула ко мне бледное, осунувшееся лицо и ответила ровным, обыденным тоном:

— Для лечебной воды, которую ты делаешь Барку. Тебе ведь нужна горячая вода?

Я ошалело перевел взгляд с огня на неё.

— Нэра, ты что… сама за водой к ручью ходила?

— Да, — так же невозмутимо отозвалась она, будто речь шла о пустяке, а не о крутом подъеме с тяжелым кожаным мешком спустя всего несколько часов после родов двойни.

У меня внутри всё похолодело. Мой внутренний спасатель-медик сейчас просто бился в истерике.

В больнице после такого женщине строго-настрого запретили бы даже садиться, чтобы не спровоцировать кровотечение. А эта упрямая женщина уже вовсю шуршит по хозяйству. Железная порода, звериное упрямство.

А может, дело в том, что она отчасти неандерталка? У неё и роды протекали крайне стремительно, и очухалась она на удивление быстро. Я то сужу по меркам своего времени, а кто его знает, как оно было у людей каменного века? Особенно если этот человек — частично неандерталец.

Учёные всегда с пеной у рта спорили о развитии человека, делая предположения по найденным останкам, но как этот человек развивался на самом деле — никто точно знать не мог.

Я быстро поднялся, в три шага оказался рядом и, стараясь действовать аккуратно, перехватил её за запястье. Пульс был частым, но нить держалась крепко, не проваливалась.

— Нэра, как ты себя чувствуешь? — тише, но строго спросил я, всматриваясь в её глаза. — У тебя болит что-то? Живот? Внутри?

— Немного, но это нормально. Всё в порядке, То-Рек — Нэра мягко, но уверенно высвободила руку. Перевела взгляд на медвежью шкуру Барка, под которой мирно сопели два крошечных живых комочка, и углы её губ едва заметно дрогнули. — Только мир немного качается… и руки слабые. Так всегда после рождения детей.

Она ненадолго замолчала, подбрасывая последнюю ветку в очаг. Потом смущенно опустила глаза и добавила совсем тихо, почти виновато:

— Есть сильно хочу.

Замечательно.

Если проснулся аппетит, значит организм восстанавливается.

— Будет тебе еда. А пока иди отдыхай и не вздумай больше таскать тяжести. Это я тебе говорю не как сын, а как Ха-Рук, — добавил я, стараясь, чтобы это прозвучало весомо. Раз уж Барк ночью объявил меня Ха-Руком, нужно пользоваться этим ради её же безопасности.

Нэра смотрела на меня, словно пытаясь отыскать в моём лице знакомые черты прежнего мальчика. Она медленно подняла руку и коснулась моей щеки.

— Духи сильно изменили тебя, То-Рек, — её глаза заблестели. Она грустно улыбнулась, а затем обняла меня и крепко прижала к себе.

— То-Рек умер, — тихо, почти не слышно прошептала она мне в ухо. — Я знаю…

В груди застыл ледяной ком.

Неужели мать почувствовала, что тело её сына занял чужак?

Горло перехватило, однако удалось взять себя в руки.

— Да, Нэра, — последовал тихий ответ. — Но я всё равно твой сын.

— Знаю, — выдохнула она. — Я знала, что так будет. Старая Веда говорила. Она сказала: «Твой первый сын умрёт, но на его место придёт другой, и он станет великим шаманом». Я не хотела ей верить. Берегла тебя как могла…

Внутри всё похолодело.

Вот почему она так тряслась над ним. Это была не просто материнская любовь, а липкий страх перед словами знахарки. Желая защитить сына от судьбы, она лишь сделала его слабым и никчемным.

— Нэра, — я высвободился из её объятий и посмотрел ей в глаза. — Тот То-Рек был слабым. Глупым. Злым. Теперь я другой. И я жив. Веда ошиблась.