Чисто биологически эта женщина была родной матерью То-Река — то есть моего нынешнего физического тела. Но, если говорить на чистоту, как свою настоящую мать я её не воспринимал совершенно. В моей груди при взгляде на её изможденное лицо не ёкало ровным счётом ничего — ни капли сыновней привязанности, ни привычного тепла. Назвать её банальным словом «мама» у меня бы сейчас попросту язык не повернулся.

По своему реальному биологическому возрасту эта первобытная женщина была значительно моложе меня настоящего — я имею в виду сорока семилетнего капитана Егора Белова. При определенных раскладах она по годам вполне могла бы приходиться мне младшей сестрой или даже дочерью.

Собственных детей в прошлой жизни я завести так и не успел, да и привязанностей особых не нажил.

Огромным плюсом во всей этой ситуации было то, что члены этой общины в обиходе называли друг друга исключительно по именам, без сложных родственных приставок, что избавляло меня от лишней психологической фальши.

Пока Нэра сосредоточенно наматывала на мои лодыжки эти суррогатные портянки, в пещеру, шумно дыша, вернулись близнецы. Видимо, ручей действительно находился в паре сотен метров от нашего жилища, раз шестилетние дети обернулись так быстро.

— Вот вода, То-Рек, — максимально серьезным, торжественным тоном произнесла маленькая Таш, бережно удерживая в руках потяжелевшую тару.

Похоже, я уже понемногу начинал визуально различать этих мелких сорванцов. Тин — мальчишка — был классическим непоседливым озорником: суетливый, шебутной, он вечно донимал сестру, первый лез буквально во все щели — и в костёр норовил прыгнуть, и матери под руку лез, и Барку под ноги, и Велу на голову ухитрялся садиться.

Меня он, правда, до сих пор заметно побаивался — зыркал настороженно из темноты, но близко подходить не решался. Пока не решался.

А вот Таш — девчонка — была совершенно иной: обстоятельная, не по годам серьезная. Она вовсю помогала матери по хозяйству, говорила редко и, как и Нэра, исключительно по делу. А еще она регулярно отвешивала своему неугомонному брату тычки и затрещины, когда тот окончательно терял берега.

Брат, надо заметить, в долгу никогда не оставался и вовсю огрызался. Из-за этого только за вчерашний вечер, перед ужином, эти мелкие обормоты ухитрились подраться как минимум четыре раза. И что меня поразило больше всего — старшие члены общины на эту яростную детскую возню вообще никак не реагировали.

Сами задрались — сами и помирятся.

Возможно, такой суровый спартанский подход к воспитанию в условиях дикой природы был в разы эффективнее, чем наше бесконечное цивилизованное сюсюканье и гиперопека. Мне, как холостяку, судить об этом было сложно.

Близнецы с искренним, детским удивлением уставились на то, как их мать бережно обувает меня, и поспешно зашептались о чём-то своем, секретном. Затем они синхронно кивнули друг дружке и снова уставились на меня, продолжая из последних сил удерживать в руках тяжелый кожаный мешок с водой. Судя по форме и выделке, эта штука именовалась бурдюком, сделанным из цельной шкуры животного, хотя я мог и ошибаться в терминологии.

— Так, Нэра, принесенную воду нужно… — я резко осекся, в очередной раз зайдя в тупик: как доступно объяснить первобытной женщине концепцию термической обработки жидкости? Как на её языке будет слово «вскипятить»? И, главное, в чём её кипятить, если в пещере нет ни одного глиняного или металлического сосуда?

— Что именно нужно сделать с водой, То-Рек? — с живым любопытством поинтересовался Тин, не дождавшись окончания моей фразы.

— Нужно… мы должны принести эту воду в жертву великому огню.

На меня тут же уставились три пары глаз, и в них читалось отчетливое подозрение, что я окончательно сошёл с ума и несу полную чушь.

Я попытался разжевать мысль как можно проще.

— Нам нужно сделать так, чтобы вода внутри мешка стала горячей. Очень горячей. Чтобы она начала бурлить, клокотать и пускать густой белый дым. Но я не помню, как это делать.

Тин и Таш переглянулись между собой и прыснули со смеху, прикрывая рты ладошками.

Но их веселое хихиканье длилось недолго.

Нэра резко поднялась на ноги, решительным шагом подошла к детям, вырвала тяжелый бурдюк из их рук и одарила мелких таким леденящим, суровым взглядом, что те мгновенно притихли и втянули головы в плечи.

— Ваш старший брат отдал всю свою прежнюю память духам, чтобы наш маленький род выжил и стал сильным! — жестко, со звенящими нотками в голосе произнесла женщина, обращаясь к мигом присмиревшим близнецам.

— Он ступил на священную тропу шамана, и с ним сегодня разговаривают сами предки! А вы, глупые щенки, смеете скалить зубы над его словами? — отчитывала она мелких.

Я признаться, впервые слышал от этой обычно безмолвной женщины столь длинную и яростную тираду и, надо отдать ей должное, остался под глубоким впечатлением.

— Тот, кто еще хоть раз позволит себе посмеяться над То-Реком, до следующей луны останется без единого куска мяса, — припечатала Нэра железным, не терпящим возражений аргументом и решительно развернулась к костру.

Напуганные такой страшной перспективой дети шмыгнули носами и в одно мгновение растворились в самом дальнем, темном и глухом углу пещеры, забившись под шкуры как мышата.

Нэра тем временем привычными движениями установила над костром прочную треногу из трех толстых веток, намертво связанных между собой жилами животных. Затем она аккуратно подвесила прямо над пламенем кожаный мешок с водой, который принесли дети.

Я невольно усмехнулся, глядя на эту картину.

У большинства людей из техногенного мира, возникла бы мысль: «Кожа сейчас прогорит, и вся вода зальет костер».

Но нет, черта с два! Тут работала чистая, базовая физика, которую не обманешь.

Вода, находящаяся внутри бурдюка, обладает колоссальной теплоемкостью и мгновенно забирает всё поступающее извне тепло на себя. Пока внутри кожаного мешка есть жидкость, сама шкура физически не способна нагреться выше ста градусов Цельсия — то есть точки кипения воды. А для того чтобы сухая кожа загорелась, требуется температура в разы выше. Вода здесь выступает в роли идеального, естественного теплоотвода.

Была как-то раз ситуация — наша группа оказалась полностью отрезана обвалом от базового лагеря в высокогорье. Чистой питьевой воды не было от слова совсем. Мне приходилось собирать грязную жижу, процеживать её через импровизированный фильтр из песка, угля и сложенной в несколько слоев тряпки, а затем кипятить полученный фильтрат в обычной пластиковой бутылке прямо над открытым пламенем костра. Никакой другой посуды под рукой у нас тогда не оказалось.

Молодые, неопытные бойцы наблюдали за моими манипуляциями с бутылкой точно так же, как эти дикари глядели бы на вспыхнувшую под потолком электрическую лампочку — как на чистой воды чёрное колдовство.

Пластик снизу чернел, языки пламени буквально лизали тонкие стенки, но вода внутри держала стабильную температуру и упорно не давала пластику прогореть.

Кожаный бурдюк над костром работал ровно по тому же принципу. Только вместо хлипкого пластика дикари использовали плотную, сшитую сухожилиями, размоченную шкуру зверя. Дешево, надежно и чертовски практично.

Я подошел поближе к треноге и заглянул внутрь подвешенного мешка. Вода была довольно чистой. С плавающими соринками-травинками, но это сущие пустяки. После хорошего, затяжного кипячения вся опасная микрофлора, бактерии и паразиты, способные угробить человеческий организм, гарантированно погибнут.

Барк всё это время сидел на своих шкурах, нахохлившись, как старый недовольный сыч, и из-под полуприкрытых век внимательно, ревностно отслеживал каждое моё действие.

— Зачем… зачем переводить столько дров и портить мешок? — спросил он наконец, хрипло кашлянув.

Я сомневался, что он смолчит.

— Злые духи тяжелых болезней больше всего на свете любят сырую, холодную воду, Барк, — спокойно и веско ответил я, поворачиваясь к нему. — Но они очень боятся очищающей силы огня. Вода, которая полностью прошла через ярость костра, навсегда прогоняет из себя этих невидимых духов хвори. Прежде чем сделать хотя бы глоток, мы обязаны дождаться, пока вода внутри мешка начнет сильно бурлить и пускать густой дым. Тогда всё зло уйдет. В такую воду нужно бросить целебные травы и кору, и тогда она превратится в сильное лекарство. Я хочу приготовить для твоей больной груди именно такую лечебную воду.