Старик надолго задумался, поскребывая длинным желтым ногтем щеку.

— В нашем старом, большом племени… старая Варда тоже совершала такое, — медленно, сквозь силу прохрипел он, и в его глазах блеснуло воспоминание. — Когда на кочевья приходила большая хворь пожирающая нутро. Она всегда твердила: «Чистый огонь пожирает зло».

Я мысленно послал глубокую благодарность этой безвестной первобытной лекарке Варде, кем бы она ни являлась в его прошлом. Авторитет покойной местной знахарки сейчас пришелся как нельзя кстати, закрепив мою легенду.

Оказывается, базовое понимание необходимости кипячения воды уже спорадически возникало в умах этих людей. Просто они не применяли этот навык в повседневном обиходе. Тем лучше для меня, меньше придется придумывать объяснения.

Нэра молча кивнула своим мыслям и уселась рядом с треногой, принявшись терпеливо караулить бурдюк. Кожаный мешок над углями прогревался медленно, но процесс шел уверенно и верно.

Я снова приблизился к Барку и опустился перед ним на корточки.

— Ну-ка, дай мне свою руку.

Старик безропотно протянул мне левую, покрытую шрамами конечность.

Я аккуратно прижал пальцы к артерии на его запястье, нащупывая пульс. Тот оказался частым, нитевидным и явно неровным. Тахикардия зашкаливала, сердце работало на износ, пытаясь компенсировать гипоксию. Плохо дело, очень плохо.

— Скажи мне правду, Барк: у тебя сейчас болит где-то еще, помимо груди?

— Спина… — нехотя, сквозь зубы выдавил старик, явно стыдясь своей слабости перед молодым учеником. — И колени… сильно крутит колени на утренней сырости.

Я осторожно прощупал его коленные суставы — они были сильно распухшими, деформированными, с четко прощупывающимися остеофитами. Классический возрастной артрит в глубоко запущенной, хронической стадии.

Без нормальных противовоспалительных препаратов я здесь был как без рук. Придётся на ходу вспоминать рецепты матери — она знатно лечила суставы всякими мазями и припарками. Точно помню, что часто в ход шли медвежий и барсучий жир, мёд, прополис, змеиный яд и какие-то травы.

«Ну ты и болван, Егор. Внимательнее нужно было слушать, когда мать рассказывала про свои травки-муравки. А теперь вот ломай голову — вспоминай».

А ещё соль бы не помешала. Жевать пресную дичь, то ещё удовольствие, а море вроде недалеко. Вот чуть освоюсь и схожу туда. Обязательно.

Оставив старика в покое, я подошел к сидящей на корточках Нэре.

— А теперь ты покажи мне свои ноги.

Женщина от моей просьбы заметно замялась, смущенно переступив с ноги на ногу, но перечить «говорящему с духами» не решилась и усевшись на пол, послушно вытянула голени.

Я надавил большим пальцем руки на внутреннюю поверхность её лодыжки, подержал пару секунд и отпустил. На коже осталась четкая, медленно расправляющаяся бледная ямка. Отёк. Пока еще умеренный, но уже вполне заметный невооруженным глазом.

Гестоз на позднем сроке? Хреново. Нарушение работы почек, отёки, скачки давления — штука смертельно опасная и для матери, и для плода. Всё логично, учитывая, какие дикие физические нагрузки ей пришлось вынести во время перехода. А если вспомнить, что этот сбой часто вылезает при многоплодной беременности, то у нас снова может быть двойня. За этой динамикой придётся следить самым тщательным образом.

— Слушай меня, Нэра, — заговорил я мягко, но настойчиво. — Когда ложишься отдыхать или спать, всегда старайся класть свои ноги как можно выше. Подкладывай под них свернутые шкуры или охапки сухой травы. Хорошо? Тебе так будет легче.

Она удивленно моргнула, всё еще сильно смущенная таким невиданным вниманием к своей персоне, но послушно кивнула в ответ. В этом суровом первобытном мире к беременным женщинам, судя по всему, никто никогда не относился как к чему-то особенному или хрупкому.

— Мы с Велом сейчас уйдем, — обратился я к женщине, поправляя пояс на жилетке. — Твоя главная задача — неотрывно следить за мешком. Как только вода внутри начнет сильно бурлить, аккуратно разгреби палкой угли в разные стороны, чтобы сильное пламя не превратило всю нашу воду в пар. Пусть под бурдюком остается лишь легкий, едва заметный жар до тех пор, пока мы не вернемся.

— Всё сделаю, То-Рек. Я прослежу за огнем. Будь спокоен, — тихо, но твердо ответила она, устраиваясь поудобнее у очага.

Вел к этому моменту уже вовсю переминался с ноги на ногу у выхода, крепко сжимая в руке свое охотничье копьё. Я коротко кивнул ему, и мы один за другим бесшумно покинули пределы пещеры, растворяясь в серых предрассветных сумерках дикого леса.

Мы вышли из пещеры, спустились по узкой каменной тропе и почти сразу оказались под сводами леса. Солнце ещё не встало, но серая предрассветная хмарь уже сочилась сквозь кроны, наливая низины густыми, почти осязаемыми тенями. Воздух здесь был совсем другим — тяжёлым, сырым, пропитанным запахами прелой хвои и гниющей древесины.

Хорошо вытоптанная тропинка петляла между исполинскими стволами и буквально через пару минут вывела нас к неглубокому ручью. Возле него сохранилось старое место для набора воды — кто-то в прежние времена выкопал углубление и аккуратно выложил дно плоскими речными камнями.

Вел присел на корточки, точным движением снял с пояса кожаный мешок и погрузил его в воду. Я заворожённо наблюдал за струйкой пузырей. Парень затянул жильный шнурок, повесил мешок обратно на пояс и зыркнул на меня снизу вверх. Вопросительно, с вызовом.

У меня такого мешка не водилось. Я опустился на колени, пачкаясь в сырой береговой грязи, и зачерпнул воду ладонями. Ледяная судорога мгновенно свела пальцы, а когда я плеснул водой в лицо, дыхание перехватило. Настоящая, чистейшая горная вода, без хлорки и привкуса ржавых труб.

Настоящий кайф.

Я с удовольствием отмыл шею и уши от налипшего в пещере жира и копоти.

Вел уставился на меня так, будто я посреди ручья начал совершать языческий обряд.

Рыжие брови сошлись на переносице, губы презрительно вытянулись. Он демонстративно сплюнул в сторону и шумно хмыкнул.

Понятно. Судя по слою застарелой грязи на его собственных щеках, гигиена здесь считалась опасной глупостью.

«Ну ничего, чумазые, я вас ещё мыло варить заставлю.»

Выживание — это в первую очередь вопрос санитарии, любой эпидемиолог подтвердит.

— Всё, наплескался? Мы можем идти? — недовольно процедил он.

В его голосе сквозил явный, неприкрытый сарказм. Я поднялся, утёр мокрое лицо рукавом шкуры и уставился на подростка, пытаясь поймать его взгляд.

— Какая тебя муха с утра укусила?

— Никто меня не кусал, — Вел нахмурился ещё сильнее и поудобнее перехватил древко. — Так ты идёшь за травами или передумал уже? Опять испугаешься чего-нибудь?

— Идём, — отрезал я.

Мы миновали ручей по скользким камням и двинулись дальше, вглубь лесного массива.

Тропа петляла между замшелыми валунами и становилась всё уже, пока не исчезла совсем. Пришлось продираться сквозь заросли папоротника высотой выше моего роста. Резные листья были тяжёлыми от росы — через пять минут такой ходьбы моя одежда из шкур промокла до нитки, неприятно облепив тело.

Вел шёл впереди. Копьё он держал не как посох для опоры — ладонь лежала чуть ниже наконечника, локоть прижат к боку. Готов к удару в любую секунду. Профессиональная привычка, я её оценил сразу. Значит, этот тихий с виду лес чертовски опасен.

Каждый мой шаг отзывался оглушительным хрустом сухих веток под ногами. Эти звуки давили на нервы.

Присмотрелся к рыжему — пацан двигался практически бесшумно, его ступни будто проплывали над ковром из мха.

Вскоре я начал спотыкаться. Дыхание со свистом вырывалось из груди, колени задрожали, наливаясь свинцом. Изношенное болезнями тело двенадцатилетнего мальчишки было слишком слабым после болезни, да и хроническое недоедание давало о себе знать. Сердце колотилось где-то в районе горла.

— Стой… — выдохнул я и остановился, тяжело оперевшись руками о колени. Перед глазами заплясали тёмные мушки. — Передохнуть надо. Сердце выскочит.