— Он мог приехать сам? — спрашивает Сэйдж.

Я отвечаю раньше остальных:

— Мог.

Она смотрит на меня, и в её глазах снова появляется страх — честный, тот, который она не успевает спрятать за сарказмом.

— И что тогда?

Я смотрю на её повязку, потом на монитор, где застыл кадр с парковки: маленькая фигура Сэйдж у машины, моя рука на её плече.

— Тогда он ошибся, что промахнулся.

Хантер улыбается почти ласково.

— Вот это уже семейный разговор.

Сэйдж резко встаёт. Ей сразу больно, она морщится, но удерживается на ногах.

— Мне нужен воздух.

— Нет.

Она смотрит на меня так, будто я только что сам нажал на спуск.

— Повтори.

— Ты не выходишь из дома.

— Я сказала воздух, а не прогулка по минному полю.

— Балкон тоже нет.

Хантер открывает рот, но Сэйдж поднимает палец.

— Ты молчи. Я уже поняла, что у вас тут кружок поддержки контроля.

Она переводит взгляд на меня.

— Я не буду сидеть взаперти, потому что твой отец решил устроить семейную драму с пулями.

— Будешь.

Она делает шаг ко мне. Рид молчит, Хантер впервые выглядит так, будто хочет оказаться в другой комнате и одновременно боится пропустить шоу.

— Послушай меня, Восс. В меня стреляли, у меня болит лицо, я в твоём доме, в твоей футболке, рядом с твоими друзьями, которые обсуждают, кто мог нанять стрелка. Я держусь на кофе, злости и таблетке. Если ты сейчас попробуешь превратить меня в вещь под охраной, я найду способ сделать твою жизнь хуже.

Я наклоняюсь к ней.

— Ты думаешь, я боюсь?

— Нет. Поэтому ты плохо учишься.

У Хантера вырывается смешок. Он поднимает руки.

— Она права. Чисто методически.

Сэйдж не отводит глаз.

— Мне нужен не запрет, а план: что я могу делать, куда могу идти, кто рядом и почему. Я не твой сейф.

Слово бьёт точно. Сейф. Клетка. Мать хотела уйти.

Я выпрямляюсь и заставляю руки разжаться.

— Ты остаёшься в доме сегодня. Двери на улицу закрыты, камеры включены. Если тебе нужен воздух, идёшь в зимний сад — там стекло, два выхода, охрана у коридора. Я рядом или один из них.

Она смотрит на меня с подозрением.

— Это уже похоже на план.

— Это план.

— Завтра?

— Завтра решим после информации Рида.

— Я участвую.

— Нет.

Её лицо меняется, и я продолжаю:

— Ты слушаешь, не лезешь в звонки, не встречаешься с людьми, не используешь себя как приманку, потому что у тебя талант выбирать самый опасный вариант.

— Я даже не предлагала приманку.

— Ты подумала.

Она открывает рот, потом закрывает.

Хантер смотрит на неё с интересом.

— Подумала?

— Идите все к чёрту.

Рид тихо смеётся, уголок его рта двигается.

Сэйдж садится обратно, резко берёт сэндвич и кусает так, будто это моя вина.

Телефон Рида вибрирует. Он смотрит на экран, и его лицо становится серьёзнее.

— Накамура в городе, — говорит он. — Прилетел вчера ночью через частный терминал. С ним двое, один бывший стрелок из охраны твоего отца.

Комната становится тише. Сэйдж медленно опускает сэндвич.

Хантер встаёт с подлокотника.

— Вот и папин привет.

Я смотрю на сообщение на телефоне Рида: имя, время прилёта, фото из терминала. Человек в тёмном костюме, лицо опущено, рука на сумке, старый след от ожога на шее. Я видел его раньше — в доме отца, на тренировках, у дверей комнаты, где мать перестала кричать.

Сэйдж замечает моё лицо.

— Нокс?

Я слышу её голос, но внутри уже открывается старая дверь: татами, пот, кровь, голос отца, мужчина с ожогом у стены смотрит, как мальчик поднимается после удара.

— Это его человек, — говорю я.

Рид поворачивает ноутбук.

— Тогда цель может быть не только Сэйдж. Это предупреждение тебе.

— Нет, — говорю я и смотрю на повязку на её щеке. — Это ошибка.

Хантер медленно кивает.

— Понял. Мы с Ридом займёмся подготовкой. Нужно проверить периметр, поднять людей, закрыть возможные подходы. Не будем ждать, пока они сами решат действовать.

Рид закрывает ноутбук и встаёт.

— За пару часов будет список всех, кто в последнее время работал на отца в этом регионе. К утру — маршруты Накамуры.

Хантер хлопает Рида по плечу.

— Тогда не будем торчать здесь. Нокс, держи дом закрытым. Мы на связи.

Они выходят, Хантер на ходу кивает Сэйдж, Рид даже не оборачивается. Хлопает входная дверь, потом звук машин — сначала одна отъезжает, через минуту вторая.

Сэйдж смотрит на меня.

— Они уехали.

— Нужно подготовиться к худшему.

Она подходит ближе и сжимает мою руку.

— Тогда мы тоже готовимся.

Я смотрю на её пальцы, потом на экран камер. Ворота закрыты, вокруг дома ни души, но где-то за поворотом уже работают Хантер и Рид. И где-то в городе человек отца нажимает на спуск, который когда-то принадлежал мне.

Сэйдж

Когда машины Хантера и Рида исчезают за воротами, в доме становится слишком тихо. Не уютно тихо, как бывает в богатых домах, где всё приглушено коврами и деньгами. Здесь тишина собранная, натянутая, будто сам дом вслушивается вместе с Ноксом.

Я стою рядом с ним и держу его за руку. Сама не заметила, когда это сделала — наверное, в тот момент, когда на экране появилось лицо человека с ожогом на шее и Нокс посмотрел так, будто ему снова двенадцать и он лежит на полу после удара. Он не отнимает руку. Раньше Нокс хватал, прижимал, забирал пространство, а сейчас его пальцы лежат в моих почти неподвижно, и от этого становится неприятно горячо под рёбрами.

— Ты побледнела, — говорит он, не глядя на меня.

— Спасибо, всегда мечтала услышать комплимент после покушения.

Он поворачивает голову, и взгляд сразу цепляет повязку на моей щеке.

— Болит?

— Терпимо.

— Врёшь.

— Учусь у лучших.

Уголок его рта едва двигается — почти ничего, но я уже слишком хорошо читаю его почти ничего. Нокс смотрит на камеры: ворота закрыты, двор пустой, охрана на местах. На экране всё спокойно, хотя где-то в городе ходит человек его отца и, возможно, уже держал меня в прицеле.

— Тебе нужно лечь, — говорит он.

— Мне нужен душ, чистая одежда и пять минут без мужиков, которые обсуждают, кто хотел меня убить.

— Душ будет в моей комнате.

Я отпускаю его руку и отступаю на шаг.

— Конечно, зачем мне гостевая, если можно сразу перейти к режиму заложницы класса люкс.

Он убирает телефон в карман и подходит ближе. Я чувствую запах его кожи, кофе и улицы — слишком близко, слишком быстро, слишком он.

— Ты будешь там, где я смогу держать дверь под контролем.

— Дверь в душ тоже?

— Если начнёшь падать, да.

Я смотрю ему в глаза и говорю твёрдо:

— Я не собираюсь падать.

— Сегодня в тебя стреляли.

— Я в курсе, была на месте происшествия.

— Значит, спор закончен.

Я усмехаюсь, и щёку сразу тянет болью.

— Ты правда думаешь, что можешь закончить спор одной фразой?

— С тобой нет.

— Прогресс.

Он смотрит на меня дольше, чем нужно. В этом взгляде нет привычного голода — есть проверка, подсчёт дыхания, поиск трещин, через которые я могу рассыпаться. Нокс будто заранее решает, чем их закроет.

— Я не сломалась, — говорю я тише.

Его пальцы касаются моего запястья — коротко, почти осторожно.

— Я вижу.

— Тогда перестань смотреть так, будто я умру, если моргну.

— Не могу.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к лестнице.

Дом Нокса дорогой, но меня этим не удивить. У моих родителей тоже есть мрамор, охрана, картины и лестницы, на которых можно снимать рекламу духов. Только здесь всё выглядит так, будто красоту выбирал человек, которому плевать на красоту: дорого, чисто, удобно для наблюдения. В каждом углу смысл, и этот смысл не про уют.

На втором этаже пахнет деревом и чем-то холодным. Нокс идёт рядом, хотя мог бы впереди. Я замечаю и молчу — у него сегодня редкий приступ почти человеческого поведения, пугать нельзя.