Он открывает дверь своей комнаты, и я вхожу первой. Комната большая, с широкими окнами, тяжёлыми шторами и кроватью, на которой можно совершить пару ошибок и ещё останется место для морального кризиса. Вдоль стены тёмные шкафы, на тумбе часы, книга и нож. У нормальных людей у кровати вода, у Нокса — предмет, которым можно вскрыть горло.

— Миленько, — говорю я, кивая на нож. — Очень по-домашнему.

— Привычка.

— У тебя все привычки выглядят как пункт обвинения.

Он проходит к окну, проверяет замок и касается маленькой панели у стены. Шторы двигаются и закрывают стекло, комната сразу становится теснее, хотя места здесь больше, чем в моей спальне.

— Ванная там, — он показывает на дверь слева. — Полотенца в шкафу. Одежду принесу.

— Я могу попросить кого-то привезти мои вещи.

— Позже.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— Нокс.

Он смотрит спокойно, и это бесит сильнее крика.

— Сегодня нет.

— Ты хочешь, чтобы я ходила в твоих футболках, потому что это удобно для твоего контроля?

Его взгляд опускается на ткань, которая висит на мне слишком свободно.

— Да.

— Спасибо за честность. Отвратительно, но честно.

Он достаёт из шкафа чистую футболку и мягкие штаны, кладёт на край кровати. Движения точные, без лишнего шума — у человека, который умеет убивать, даже одежда ложится как улика.

— Дверь не закрывай до конца, — говорит он.

— Я помню: киллер в сливе, обморок, трагедия.

— Сэйдж.

Я беру одежду и бросаю через плечо:

— Попробуешь войти без стука — воткну твой декоративный нож в матрас. Предупреждаю, потому что я вежливая.

— Матрас дорогой.

— Будет повод купить новый. Ты же богатый.

Он почти улыбается, и я ухожу в ванную, пока не начала улыбаться в ответ.

В ванной свет мягкий, зеркало огромное, пол тёплый — всё дорого и безлико. Я кладу одежду на край раковины и смотрю на себя. Повязка белеет на щеке, кровь у края подсохла тонкой линией. Я осторожно снимаю её, и кожа тут же отзывается болью. Три шва. Всего три. Смешное число, если думать о том, что пуля могла войти выше, глубже, могла забрать глаз.

Я хватаюсь за раковину и дышу: раз, два, три. Меня не убили — просто повезло. Или Нокс успел дёрнуть меня на себя. В моём случае слово «повезло» теперь имеет лицо опасного психа и привычку проверять камеры.

— Сэйдж, — слышится за дверью.

Я вздрагиваю и злюсь за это.

— Жива.

— Подойди к двери.

Я открываю дверь на ладонь и высовываю голову.

— Вот, довольны, мистер паранойя?

Нокс стоит у кровати, руки в карманах, плечи напряжены.

— Обработай шов и не мочи сильно.

— Доктор уже сказал.

— Повтори.

— Обработать, не мочить, не трогать грязными руками, не умирать в ванной Нокса Восса, потому что это испортит интерьер.

Его взгляд задерживается на моей щеке.

— Смешно.

— Мне да.

— Мне нет.

Я закрываю дверь, оставив щель, и включаю воду.

Душ выходит странным: я стараюсь не мочить лицо, двигаюсь осторожно, как человек, который вдруг понял, что тело можно повредить за секунду. Вода смывает запах больницы, дороги и чужого выстрела, но не смывает чувство, что где-то за стенами этого дома чужой мужчина с ожогом на шее знает моё лицо.

Когда выхожу, зеркало запотело. Я надеваю его футболку и штаны, подворачиваю пояс. Запах Нокса в ткани бьёт сильнее, чем должен. Кожа реагирует глупо и сразу, хотя голова предлагает лечь в угол и пересмотреть жизненные выборы. Обрабатываю рану, клею новую повязку и возвращаюсь в комнату.

Нокс стоит у стола с ноутбуком, телефоном и экраном камер — уже успел превратить спальню в штаб.

— Ты вообще умеешь отдыхать? — спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

— Нет.

— Самокритично.

— Подойди.

Я останавливаюсь.

— Если сейчас решил проверить повязку, делай молча. У меня лимит заботливых приказов на сегодня исчерпан.

Он берёт меня за подбородок — пальцы ложатся легко, слишком легко для него — и поворачивает моё лицо к лампе. Я смотрю на его горло, потому что в глаза сейчас опасно: там слишком много злости, усталости и контроля, который держится на зубах.

— Ровно, — говорит он.

— Я справилась. Представь себе, женщины иногда умеют клеить пластырь без мужского надзора.

— Не сомневался.

— Сомневался. У тебя это на лице написано.

Он отпускает меня и кивает на стол.

— Ешь.

Там уже стоит новая тарелка — суп, хлеб, вода. Я смотрю на еду и понимаю, что голод есть, хотя желудок до этого делал вид, что умер от стресса.

— Ты заказал суп?

— Тебе легче жевать.

Я беру ложку и сажусь в кресло.

— Это почти мило. Ужас.

— Ешь.

— Всё, момент испорчен.

Он остаётся рядом, смотрит на экран. Я ем медленно — щёка болит при каждом движении, и Нокс замечает каждый раз, когда я морщусь. Это раздражает и странно успокаивает.

Через несколько минут я откладываю ложку.

— Ты сказал, что Накамура был в доме твоего отца.

Нокс не сразу отвечает. На экране камеры показывают пустой коридор.

— Да.

— Он был там, когда умерла твоя мать?

Его пальцы на краю стола сжимаются.

— У двери.

Я молчу — впервые за вечер не знаю, как задать следующий вопрос, чтобы не попасть ножом в живое. Нокс сам продолжает:

— Отец не любил свидетелей. Но любил, когда нужные люди видят урок.

— И ребёнка он тоже оставил смотреть.

— Меня он считал частью урока.

Голос ровный, но в нём нет пустоты — только плотная, сухая боль, которую он научился не показывать. Я вспоминаю маленького мальчика на стадионе, кровь на чужих лицах, его тёмные глаза и девочку, которая сказала «я люблю тебя», потому что ничего умнее в семь лет не придумала.

— После той встречи со мной тебя отправили в интернат? — спрашиваю я.

Он поворачивает голову.

— Да.

— Почему?

— Я сбежал с охраны. Отец решил, что дом делает меня мягким.

— Ты избил подростков на заброшенном стадионе. Очень мягко.

— Я проводил тебя к школе.

— О да, почти герой сказки. Только с кровью на костяшках.

Он смотрит на мои губы — быстро, но я замечаю.

— Ты тогда сказала странную вещь.

У меня внутри всё сжимается от смущения и чего-то тёплого.

— Мне было семь. У меня был ограниченный набор инструментов: паника, абсурд и розовый рюкзак.

— Ты сказала, что любишь меня.

— Чтобы ты перестал бить людей.

— Сработало.

Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли. Нокс делает шаг ко мне, но я поднимаю ложку как оружие.

— Не надо. Я сама виновата, что решила смеяться с разрезанным лицом.

Он останавливается.

— Ты и сейчас используешь абсурд, когда боишься.

— А ты используешь угрозы, камеры и плохие решения. У каждого свой стиль.

Он садится напротив. Между нами стол, тарелка супа, экран с камерами и годами накопленная чужая ложь.

— Ты боишься моего отца? — спрашивает он.

Я смотрю на воду в стакане. Врать можно, но он услышит.

— Да.

Он кивает.

— Правильно.

— Не начинай.

— Это разумно.

— Бояться человека, который может послать стрелка мне в лицо? Да, Нокс, внезапно у меня есть мозг.

— Он не остановится.

От этих слов кожа на руках становится холоднее.

— Почему?

Нокс откидывается на спинку стула. В свете лампы его лицо кажется резче — красивое, закрытое, уставшее.

— Я поехал к родным матери. Узнал правду. Привёз тебя сюда. Для него это цепочка ошибок.

— Я ошибка?

— Для него.

— А для тебя?

Он смотрит прямо.

— Ты выбор.

Я замираю. Вот так просто, без красивой обёртки, без попытки звучать как мужчина из нормального романа. У Нокса даже признания похожи на приговор.

— Звучит опасно, — говорю я.

— Так и есть.

— Чудесно, очень успокаивает.

— Я не умею успокаивать.

— Я заметила.

Он наклоняется ближе, кладёт локти на колени, и голос становится ниже: