Он заносит катану за спину — красиво и плавно, как учил меня махать деревянным мечом. И в один миг опускает вниз.

Лезвие входит в живот. Мягко, почти без звука. Только всхлип — мамин ли, или воздух так вырвался — и следом красный фонтан. Кровь хлещет широкой струёй, заливает пол, пачкает отца, пачкает меня. Из раны начинают выпадать внутренности. Они выходят медленно, плавно, толкая друг друга. Мне кажется, это похоже на Ниагарский водопад. Я видел картинку в книжке про водопад, а рядом было написано: это одно из самых красивых мест на земле. А здесь, на ковре, который уже стал красно‑чёрным от крови, мой собственный водопад. Мамин. Я смотрю не отрываясь, как он течёт, как пульсирует.

Мама тоже смотрит туда же — вниз, на свой живот. Потом её глаза застывают, и она медленно заваливается на бок, падает лицом в пол. Теперь она просто туша, как курица, которую однажды разделывала кухарка.

Отец плюёт на её тело и говорит: «Вот и всё».

Потом поворачивается ко мне. Я смотрю на него, он на меня. Я жду, что он скажет. Он спрашивает: «Ты понял?» Я киваю. Я понял: плохих людей наказывают. Мама была плохой. Папа поступил правильно.

Странно, но мне стало легко. Как будто с меня сняли тяжёлый рюкзак, который я носил целый день. Наконец‑то в доме будет тихо. Наконец‑то я смогу спокойно спать. Наконец‑то отец не будет кричать по ночам.

Отец улыбается — чуть‑чуть, только уголками губ — и снова гладит меня по голове. «Ты вырастешь сильным. Я сделаю из тебя воина».

Я верю ему. Думаете, это был первый раз, когда я увидел убийство? Нет. Не первый. Я уже видел смерть раньше. В прошлом году отец привёл в дом чужого дядю. Дядя встал на колени и плакал громче мамы, просил пощады. Отец сказал мне: «Смотри и запоминай». А потом отрубил ему голову. Голова покатилась по полу, как мячик, только не отскакивала. Мне тогда стало смешно — мячик, который не подпрыгивает. Отец вытер лезвие о простыню и сказал: «Никогда не проси пощады. И не давай её». Я запомнил. С тех пор я ни разу не просил пощады. Ни когда болели руки, ни когда розги раздирали кожу.

А сегодня случился мамин водопад. Самый красивый из всех, что я видел.

Я хотел пойти в свою комнату. Но сначала, пока отец вытирал катану тряпкой, я подошёл к луже крови на полу. Опустил палец, поднёс к лицу. Пахло медными монетками. Я лизнул его — на вкус железо и соль, как жидкие сухарики. Потом вернулся в свою комнату и лёг на кровать, крепко зажмурился, чтобы скорее увидеть водопад во сне, и уткнулся носом в подушку.

Ночью мне приснился водопад. Настоящий, с голубой водой и радугой. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, и мне было очень хорошо. Я проснулся, пока ещё было темно, в доме было совсем тихо. Я полежал, глядя в потолок, и подумал: «Завтра папа будет мной гордиться». Закрыл глаза и представил себя взрослым — воином с катаной в руке, и как передо мной падают плохие люди. Мне стало очень‑очень хорошо.

Утром я спустился в гостиную. Ковра уже не было. Пол блестел от чистоты, ни одного пятнышка. Маму я больше не видел. На кухне стояла тарелка с рисом и рыбой, а рядом лежали новые палочки — подарок от отца. Я сел есть.

Спасибо, папа. За науку. За правду. За самый красивый водопад.

Нокс

— Ну что, готов?

Хантер врывается в холл, уже при полном параде — чёрный смокинг, бабочка, волосы зализаны назад. Выглядит так, будто собрался на охоту за богатыми вдовами, а не на благотворительный вечер.

Закатываю рукава белой рубашки до локтей, не поднимая взгляда. Слышу его голос, но пропускаю мимо ушей.

— Как же я тебе завидовал, что ты жил один раньше, — доносится сквозь шум в голове. Несёт какую-то чушь, даже не замечая, что я не слушаю. — Есть свои прелести в жизни с девушкой, которая скоро меня сожрёт с потрохами. Знаешь, Лив — та ещё сучка. Но когда я о ней думаю, у меня начинает вставать.

Закатываю глаза. Пытаюсь вспомнить, почему до сих пор не прикончил этого болтуна, но вовремя соображаю: мы лучшие друзья. А друзья не убивают друг друга. По крайней мере, не в прихожей перед выходом.

— Заткнись, а то выбью из тебя всю дурь, — бросаю в ответ, и он на секунду замолкает.

Поворачиваюсь к зеркалу. Чёрные брюки сидят идеально — подчёркивают ноги, которые годами гоняли по восемь километров в бронежилете. Белая рубашка накрахмаленная, с длинными рукавами, которые я закатал по локоть. В отражении вижу вполне нормального человека. Слишком нормального для того, кто за эти дни добавил ещё одну букву ее имени. Теперь их две — С и Е. Они ноют под тканью, не давая о ней забыть.

Дресс-код — единственная причина, по которой я не надел футболку с коротким рукавом. Но сегодня вечером я всё равно буду выделяться — внутри меня натянуто до предела, и что-то тёмное хочет наружу, пройтись по этому залу. В зеркале я вижу человека в костюме, который готов сорвать с себя эту шкуру.

Закрываю глаза, представляя её образ. Сэйдж. Она будет там. Её родители — спонсоры, семья Уэбб каждый год платит немалые суммы за место в списке приглашённых. Значит, сегодня я точно увижу её.

Поднимаю взгляд — Хантер уставился на мои волосы с видом оценщика породистого скакуна.

— Тебе не мешало бы подстричься, а то выглядишь как жуткий призрак.

Зарываюсь пальцами в волосы и взлохмачиваю их ещё сильнее. Моя привычка — перед выходом убедиться, что я выгляжу именно так, как мне нравится. Немного пугающе.

— Идём, — бросаю резко.

Тачка Хантера блестит на подъездной дорожке. Забираюсь на переднее пассажирское, прислоняюсь виском к холодному стеклу и смотрю, как за ним расплываются огни города. И этот подонок снова начинает болтать.

— Сегодня вечером Кейна и Рида не будет — они решают свои проблемы. У них, видимо, дела поважнее, чем выгуливать пиджаки перед старушками с бриллиантами. О! И Лив дадут слово — она скажет какую-то скучную речь о сиротах или бездомных животных.

Перевожу взгляд на Хантера. На первый взгляд — парень, которого приручила эта дрянная девчонка: мягкий, улыбчивый, почти безобидный. Но я помню его лицо две недели назад. Мы загоняли в угол банду ублюдков, которые посмели сунуться на нашу территорию. Хантер держал одного за горло, и в его глазах горело холодное удовольствие от власти — такое же, как у меня. Он кайфовал от контроля. От того, что жизнь человека в его руках. Сейчас он говорит о Лив, и голос становится мягче. С нами он один, с Лив — другой. Кейн и Рид точно так же натягивают маски. Разные лица для разных людей. Все... кроме меня.

Я ношу одно лицо всегда. Сегодня вечером я не собираюсь его менять.

Мы мчимся по вечернему городу. Фонари редкие, их свет пролетает мимо и тонет в темноте. Я готов делать вид, что я почти нормальный — улыбаться, кивать, пить шампанское. Смотреть на людей, которые понятия не имеют, кто стоит рядом с ними. Или просто делают вид, что не понимают.

Здание нас встречает массивными дверями и фойе с колоннами. Охранники в наушниках, женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах. Проходим стойку регистрации без проблем — каждый год корпорация, которой заправляют отцы наших семей, отваливает кругленькую сумму на эту благотворительность. Наши имена в списках напечатаны золотыми буквами.

Главный зал просто огромен. Люстры льют мягкий свет, пол блестит, отполированный до зеркального состояния. Сотни людей — говорят, смеются, перебирают бокалы. Обвожу взглядом толпу и нахожу её почти сразу.

Сэйдж стоит спиной ко мне, но я узнаю её по линии плеч, по тому, как она держит голову. На ней изумрудно-зелёное платье — атлас облегает как вторая кожа и переливается при каждом движении. Волосы распущены, длинные локоны спускаются до копчика и вьются крупными кольцами. Такие волосы бывают, если их не стричь годами и правильно ухаживать. Она выглядит не как студентка-филолог, а словно модель с обложки.

Рядом с ней седовласый мужчина в дорогом костюме — осанка, выправка, чуть надменный взгляд. Отец. В чертах его лица угадываются её скулы. Женщина по другую сторону — мать: светлое платье, жемчуг, идеальная укладка. Она улыбается, и в этой улыбке врождённое чувство собственного достоинства. Семья Уэбб.