Давление усиливается, рёбра ноют.

— Повтори.

— Ты испугался.

Он убирает ногу, хватает меня за ворот, рывком поднимает на колени. В лице впервые злость без лака — настоящая, живая.

— Я держал семью.

— Ты держал клетку.

— Я защищал имя.

— Ты защищал своё эго.

— Я дал тебе всё.

— Ты забрал всё раньше, чем я понял, что оно было.

Его кулак останавливается у моего лица на секунду — я вижу, что попал. Отец медленно опускает руку.

— Ты говоришь её словами.

— Своими.

— У тебя нет своих слов. Я учил тебя молчать.

— Плохо учил.

— Я вырастил тюфика, — произносит он тихо, с какой-то усталой брезгливостью. — Ты не оправдал ничего.

— Я не хотел оправдывать.

Он поворачивается к ней спиной, даже не глядя.

— Я нашёл тебе партию в Японии. Кобаяси, чистая кровь, правильные связи. Девушка воспитана так, как должна быть воспитана женщина рядом с мужчиной.

— Не хочу.

— Что?

— Не хочу.

Простые слова — два удара по всей его власти. Отец подходит ближе.

— Ты забыл, кто принимает решения.

— Ты.

— Верно.

— В своей голове.

Кулак срывается раньше, чем я успеваю подумать — мой кулак. Челюсть отца дёргается, он качнулся, но не упал. Удивление мелькает в его глазах. Он не ждал, что я ударю в ответ.

— Выбор — роскошь для тех, кто удержит последствия, — говорит он, трогая пальцами разбитую губу.

— Я удержу.

— Ты не удержал даже её лицо от пули.

Внутри всё застывает. Её щека. Кровь на моей руке. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать — не от боли, от этой правды.

— Твой человек промахнулся.

— Твой человек умрёт.

— Ты тоже.

Он почти улыбается.

— В тебе ещё есть польза.

— Во мне есть ненависть.

— Её можно направить.

— Больше не твоими руками.

Отец стоит прямо передо мной, лицом ко мне, не отходя ни на шаг. Я смотрю на него, но краем глаза вижу её. Сэйдж уже на коленях. Рука тянется к стойке. Пальцы смыкаются на рукояти катаны.

— Смотри, Нокс, — говорит отец, не оборачиваясь. — Ты выбрал её. А она лежит на полу и ждёт, пока мужчины решат.

— Она ждала, когда ты отвернёшься.

Он хмурится, не понимая. Я смотрю через его плечо. Сэйдж снимает клинок с подставки.

— Вот тут ты ошибся.

За его спиной тихий металлический звук. Катана в её руке дрожит, но хватка крепкая. Отец ещё не понял, что за его спиной уже не лежит жертва.

Сэйдж

Катана тяжёлая. В кино такие вещи поднимают красиво, а на деле пальцы сразу болят, рукоять давит в ладони, и металл тянет руку вниз, будто хочет вернуться на подставку и оставить меня лежать там, где, по мнению этого мужчины, я должна быть — на полу, без голоса, без выбора.

Я стою на коленях и пытаюсь дышать. Голова раскалывается, в висках стучит так громко, что я почти не слышу их разговор, только обрывки: мать, развод, юрист, оружие, моё имя из его рта звучит грязно, потому что для него я вещь, помеха, девка, которая залезла туда, куда ей не положено.

Нокс стоит напротив. Кровь на губах, бровь рассечена, рубашка сбилась, дыхание тяжёлое, но он держится так, будто если упадёт, этот мужчина снова станет богом. Я видела, как они били друг друга: сначала всё было мутно, я открывала глаза, теряла фокус, снова проваливалась в темноту, потом увидела отца Нокса над ним, его ногу на груди, руку в волосах Нокса, удары, пощёчины, слова, от которых Нокс каменел сильнее, чем от боли.

Я раньше думала, что Нокс ничего не боится. Враньё. Он боялся этого человека так глубоко, что страх уже стал частью его костей. Он мог бить в ответ, мог рассечь ему губу, мог подняться после каждого удара, но в глазах иногда мелькал мальчик — тот самый со стадиона, с кровью на костяшках и пустотой вместо детства.

Меня тошнит, я стискиваю рукоять крепче.

Отец Нокса стоит ко мне спиной и говорит спокойно, будто читает приговор за ужином.

— Она ждала, когда ты отвернёшься, — хрипит Нокс.

Мужчина замирает, и я понимаю, что сейчас он обернётся. Нужно двигаться. Ноги слушаются плохо, я поднимаюсь, пол уходит в сторону, катана тянет руку вниз, я делаю шаг, второй, плечом задеваю край стойки, и тихий металлический звук режет комнату.

Отец Нокса поворачивает голову. Его глаза находят меня. Сначала в них раздражение, потом удивление — не страх, он всё ещё не верит, что я могу быть опасной, для него я девушка с разбитой щекой, которая слишком долго лежала на полу.

— Американская шлюха, — произносит он и разворачивается резко.

Я не успеваю ударить, просто выставляю катану перед собой двумя руками, потому что он идёт на меня, а тело выбирает единственный понятный вариант — поставить между нами металл. Я не думаю. Тело знает: если он дойдёт до меня, мы оба мертвы.

Он делает шаг и натыкается на клинок. Звук выходит странный, мокрый, тихий — чавканье, как нож в переспелый плод. Этот звук останется со мной навсегда.

Его лицо меняется сразу. Глаза раскрываются шире, рот приоткрывается, но крик не выходит. Он смотрит на меня так, будто я нарушила правило, которое все вокруг знали с рождения. Мои пальцы всё ещё держат рукоять, клинок входит в грудь не до конца, но достаточно, чтобы кровь пошла по белой рубашке.

— Сэйдж, — говорит Нокс, и его голос возвращает меня в тело.

Я отпускаю рукоять. Отец Нокса смотрит вниз, потом снова на меня, и в его взгляде впервые появляется что-то живое — злость, недоверие, боль, очень человеческая боль.

— Недооценил, — выдыхает он, делает полшага назад, но катана не отпускает его сразу.

Я слышу, как металл двигается внутри плоти, и меня выворачивает. Я падаю на колени, горло жжёт, слёзы сами лезут в глаза, желудок пытается избавиться от того, чего там давно нет. Я дрожу так сильно, что ладони стучат по полу.

Мужчина падает рядом — тяжело, без красоты, его рука дёргается, пальцы скребут дерево, потом замирают на рукояти катаны. Он смотрит на Нокса, взгляд уже мутнеет, но власть в нём ещё держится как заноза.

Нокс подлетает к нему. Я вижу это через слёзы и мокрые пряди волос: он падает рядом с отцом на колени, хватает его за плечи, будто может удержать кровь внутри.

— Нет, — хрипит он.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Вкус кислоты смешивается с кровью — своей или чужой, я уже не понимаю.

Отец Нокса пытается вдохнуть, получается плохо, в груди влажно хрипит. Он смотрит на сына, и даже сейчас в его лице нет просьбы, только злость, которую не успели добить.

— Слабый, — шепчет он.

Нокс вздрагивает.

— Заткнись.

Голос ломается.

— Твой человек промахнулся, — с трудом выговаривает отец. — Мой… сын… не должен был…

— Нет, — перебивает Нокс. — Не должен.

Отец пытается улыбнуть, но изо рта течёт кровь.

— Мой… сын.

Нокс сжимает его пиджак.

— Да, твой.

— Ты… не оправдал…

— Ничего, — заканчивает Нокс. — Я знаю.

Отец выдыхает последний раз, и комната становится пустой.

Нокс не двигается, его руки всё ещё держат мёртвого мужчину за пиджак, пальцы в крови, лицо в крови, глаза открыты, но он будто перестал видеть комнату.

— Нокс, — зову я.

Он не отвечает.

Я пытаюсь подняться, но ноги подкашиваются, пол скользкий под ладонями. В животе мутит, но эта мысль приходит чисто и просто: я убила отца Нокса — мужчину, который мог убить нас обоих, который сломал его мать, потом сломал сына и назвал это воспитанием.

Нокс издаёт звук — глухой, рваный, будто что-то внутри него треснуло. Потом я вижу слёзы. Они идут по его лицу, смешиваются с кровью, падают на рубашку отца. Он смотрит на мёртвого человека и держит его так, будто вместе с ним на полу лежит вся его жизнь.

— Я… — он сглатывает, но слова не складываются. — Я не знаю…

Он резко отпускает отца и хватается за голову, пальцы впиваются в волосы, плечи вздрагивают. Я никогда не видела Нокса таким, и от этого страшнее, чем от катаны в груди его отца. Монстр умел убивать, преследовать, давить, а мальчик внутри него не умел пережить смерть человека, который был богом, палачом, отцом и клеткой сразу.