— Я жду тебя, — говорит она. — Мы оба ждём.

Нокс кивает.

— Я приеду.

Она делает шаг к нему и обнимает. Он замирает. Я вижу это слишком хорошо: руки висят вдоль тела, плечи напряжены, лицо пустое. Любой другой решил бы, что ему неприятно. Я знаю — его просто не учили.

Бабушка не отпускает. Проходит секунда, ещё одна. Потом Нокс медленно поднимает руки и кладёт их ей на спину — неловко, осторожно, будто боится сделать больно или разрушить что-то, чему нет названия. У меня сжимается горло. Он даже обнимается так, что хочется ударить его или закрыть собой.

Когда он отстраняется, бабушка гладит его по щеке. Нокс позволяет — событие уровня стихийного бедствия. Он выходит на крыльцо первым, молча, и я следую за ним.

— До скорого, — говорит она.

— До скорого.

В машине он молчит. Я сажусь рядом, пристёгиваюсь и кладу пакет с печеньем на колени. Дом остаётся за спиной. Бабушка стоит у двери, пока мы выезжаем со двора. Нокс смотрит вперёд, пальцы на руле крепкие, костяшки светлеют.

Я хочу сказать что-то язвительное про печенье, семейную драму и про то, что у него лицо человека, который проиграл войну старушке с чайником. Не говорю. Иногда даже я умею закрыть рот вовремя.

Нокс ведёт машину быстро, но ровно. Сад, забор, дом с фотографиями исчезают за поворотом. В салоне пахнет кожей, дождём с его куртки и печеньем, которое теперь лежит между нами как улика.

— Ты правда вернёшься? — спрашиваю я.

Он долго молчит.

— Да.

— К деду тоже?

— Да.

— Он будет ругаться.

— Пусть.

— Бабушка сказала, что ты в этом в него.

Нокс смотрит на дорогу. На его лице почти ничего, но пальцы на руле расслабляются на долю секунды.

— Она много говорит.

— Теперь понятно, почему ты молчишь. В семье уже закрыли лимит.

Он выдыхает через нос — почти смешок, очень тихий. Если бы я моргнула, пропустила бы. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не пялиться на него как идиотка.

За стеклом тянется дорога. Серое небо давит на поля. Всё выглядит слишком обычным для дня, в котором Нокс узнал, что его мёртвую мать оболгали, отец оказался ещё большим чудовищем, а я получила пакет домашнего печенья от женщины, которая попросила присмотреть за её внуком-убийцей. Моя жизнь стала настолько абсурдной, что филология тут уже бессильна.

— Сэйдж, — говорит Нокс.

Я поворачиваюсь.

— Что?

Он смотрит на дорогу, но голос становится ниже.

— Не жалей меня.

Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно тянет.

— Боже, Восс, я видела, как ты убиваешь человека. Жалость к тебе у меня где-то между страхом за свою задницу и желанием ударить тебя кружкой.

— Хорошо.

— Но я могу злиться на то, что с тобой сделали.

Он ничего не отвечает. Я смотрю на его профиль — жёсткую линию челюсти, тёмные ресницы, губы, которые умеют доводить меня до бешенства. Он красивый в том неправильном смысле, за который нормальные девочки потом платят терапевтам.

— Это разные вещи, — добавляю я.

Нокс молчит так долго, что я уже думаю — он снова ушёл в себя. Потом говорит:

— Я знаю.

Я сжимаю пакет с печеньем в пальцах. От этих двух слов мне становится страшнее, чем от всего разговора за столом. Нокс Восс начал понимать, а когда такой человек начинает понимать, мир обычно платит кровью.

Нокс

Я еду слишком быстро. Сэйдж молчит рядом, и это раздражает сильнее её обычного трёпа. Я привык к её голосу, к язвительности, к тому, как она лезет туда, куда нормальные люди не суются даже под дулом пистолета. Сейчас она сидит тихо и держит пакет с печеньем на коленях, будто эта вещь может спасти нас от всего, что бабушка вытащила на свет.

Мать хотела уйти. Эта мысль бьётся в черепе ровно, как пульс. Мать хотела забрать меня.

Пальцы сильнее сжимают руль. Машина режет мокрую дорогу, фары цепляют разметку, лес, редкие дома. Я вижу всё — скорость, поворот, расстояние до грузовика впереди, свет в боковом зеркале. Тело работает правильно, голова нет.

Отец говорил, что она предала его, что слабые женщины ищут чужие руки, когда рядом с ними мужчина сильнее их страха. Он говорил это спокойно, сидя напротив меня после тренировок, пока я глотал кровь и учился держать спину прямо. Он говорил, что мать была грязью. Я верил, потому что был маленьким, потому что на полу была кровь, потому что он стоял с катаной, а она уже не могла сказать правду.

— Ты сейчас прожжёшь дыру в лобовом, — говорит Сэйдж.

— Молчи.

— О, отлично. Он снова разговаривает как человек с нехваткой словарного запаса.

— Сэйдж, я сказал молчи.

Она шумно выдыхает. В салоне пахнет её волосами, кожей сидений и этим печеньем. Бабушка сунула пакет ей в руки так, будто передала не сладкое, а часть дома — часть нормальной жизни, которая прошла мимо меня и даже не притормозила.

— Я могу молчать. Ты ведёшь так, будто решил уехать от собственного детства.

Я резко перестраиваюсь. Сэйдж хватается за ручку двери.

— Нокс!

Вот теперь лучше: страх в голосе, злость, живая реакция. С ней так проще, чем с этим молчанием.

— Пристегнулась?

— Да.

— Тогда не кричи.

— Ты псих.

— Ты знала.

— Я знала общий диагноз. Детали всё ещё удивляют.

Я хочу сказать ей заткнуться, хочу прижать к обочине, развернуть к себе, впиться в её рот и заставить перестать смотреть на меня так, будто она видит трещины. Я ненавижу этот взгляд — в нём нет жалости, от которой проще избавиться. В её взгляде злость за меня. С этим сложнее.

Я сворачиваю к отелю, когда понимаю, что дальше ехать нельзя. Не из-за усталости, а из-за мыслей, которые становятся слишком громкими.

— Мы останавливаемся? — спрашивает она.

— Да.

— Ты спрашивать умеешь?

— Умею.

— Просто считаешь это слабостью?

Я паркуюсь у входа.

— Считаю это лишним.

Она закатывает глаза и выходит первой. Пакет с печеньем всё ещё у неё.

На ресепшене девушка узнаёт меня по фамилии не сразу — сначала смотрит на лицо, потом на карту, потом снова на лицо. У людей всегда одинаковая реакция: деньги пугают меньше, чем власть, которая стоит за ними.

— Один номер, — говорю я.

Сэйдж напрягается.

— С двумя кроватями.

— Нет.

— Да.

Девушка за стойкой замирает. Сэйдж улыбается ей.

— Один номер. Две кровати.

— Одна.

— У него травма характера. Не обращайте внимания.

Я наклоняюсь к Сэйдж.

— Ты хочешь спать одна?

Она смотрит на меня снизу вверх. В глазах злость и что-то ещё — тёплое, опасное.

— Я хочу, чтобы ты иногда слышал слово «нет» без желания кого-то прикопать.

— Я слышу.

— И?

— Не всегда считаю полезным.

Она открывает рот, потом закрывает. Девушка выдаёт ключ-карту. Номер и кровать — одни. Сэйдж видит это, когда мы заходим, и смотрит на меня с ненавистью, которую я уже почти считаю лаской.

— Ты невыносим.

— Ты устала.

— Это не ответ.

— Зато правда.

Она бросает пакет на стол и садится на край кровати. Куртка съезжает с плеча, волосы растрёпаны после дороги, на губах злость. Я знаю, как она выглядит подо мной, как дышит, когда перестаёт спорить словами и начинает спорить телом. Сейчас я не трогаю её.

Снимаю куртку, проверяю окно, замок, расстояние до пожарного выхода, камеру в коридоре. Отец говорил, что комната безопасна только тогда, когда знаешь, как из неё убить и как выйти. Он говорил много, слишком много.

— Ты сейчас весь номер глазами вскрыл, — говорит Сэйдж.

— Привычка.

— Плохая?

— Полезная.

Она молчит, потом тише:

— Что сказала тебе бабушка?

Я останавливаюсь у окна.

— Ты слышала.

— Не всё.

— Достаточно.

— Нокс.

В моём имени на её языке слишком много жизни. Она произносит его так, будто имеет право. Хуже всего то, что я ей это право дал.

— Мать хотела уйти, — говорю я. Слова выходят сухими, чужими. Сэйдж не перебивает. — Она готовила документы на развод и опеку, а мужчина, которого отец называл её любовником, был юристом.