— Я привёл его в нормальный вид, удалил всё, что могло тебя шокировать.

— Но зачем? Почему просто не похоронить? — мой голос звучит хрипло, и я откашливаюсь, чтобы выровнять его.

Нокс смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то, чего я раньше не замечала, — растерянность.

— Он принадлежал тебе. Я посчитал, что его хозяйка должна решать, что делать с телом. Может, ты захотела бы сделать чучело.

Я закатываю глаза, не веря своим ушам.

— Чучело? — переспрашиваю я, ожидая, что он пошутит.

— Да. Мой отец заказывал чучела доберманов, когда те умирали. Они до сих пор стоят в нашем доме. Думаю, если бы это было приемлемо, он сделал бы чучело и из моей матери. Из нашего дома никогда бесследно не исчезали вещи, которые принадлежали ему, они всегда оставались в нашем доме рядом со своим хозяином.

Ужас сковывает мои лёгкие. И я, кажется, не могу дышать и судорожно начинаю хватать ртом воздух от услышанного.

— В смысле — чучело матери? — спрашиваю я почти шёпотом.

Нокс смотрит на меня пустым взглядом, который я так хорошо знаю, и говорит ровным голосом:

— Отец убил мать, когда мне было четыре.

Я замираю, не в силах произнести ни слова. В голове проносится вихрь догадок, пазл его личности начал складываться в моей голове. После его признания я смотрю на него и вижу не монстра, а ребёнка, которого нещадно ломал отец.

— Нокс, а где ты был в тот момент? — мой голос дрожит, но я не могу не спросить.

— Я был рядом, как всегда в подобных моментах.

Мне становится плохо от его слов, и я пытаюсь прийти в себя, мысленно считая до десяти и стараясь ровнее дышать.

Официантка ставит перед нами две чашки капучино с корицей, и я машинально беру свою, обжигая пальцы о горячий фарфор. Нокс отодвигает свою чашку в сторону и смотрит на меня так, будто разговор окончен и он сказал достаточно.

— Теперь твоя очередь говорить правду, — говорит он, и в его голосе звучит холодная решимость.

Я смотрю на него, и в голове крутится одна мысль: что же ты пережил, Нокс. Теперь я понимаю, откуда взялась вся эта жестокость, его пустые глаза, его манера говорить о смерти как о чём-то обыденном. Он просто не умеет по-другому. Его научили, что боль — это норма, а жизнь — это вещь, которую можно забрать.

Нокс снова наклоняется через стол, сокращая расстояние до нескольких сантиметров, и его голос становится тише, но от этого только опаснее.

— Так что, Сэйдж, что ты ко мне испытываешь? И главный вопрос: ты хочешь меня? Я уже знаю ответ, но хочу, чтобы ты сказала это вслух. Словно сама себе призналась в этом открыто. Поверь, тебе это нужно.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как пульс стучит в висках. Пальцы сжимают край чашки так сильно, что костяшки белеют. Я смотрю в сторону, на постеры с итальянскими пейзажами, на витрину, за которой проходят люди, — куда угодно, только не на него.

— Я не знаю, у меня смешанные чувства к тебе, — говорю я быстро и очень тихо, почти проглатывая слова, — но да, я безумно тебя хочу, и меня тянет к тебе.

Он наклоняется ещё ближе, и я чувствую его запах — горький и опьяняющий, как полынь, от которого у меня слабеют колени.

— А теперь повтори это, смотря мне в глаза.

Я вспыхиваю, и щёки моментально начинают гореть.

— Ну уж нет.

— Нет, Сэйдж. Ты скажешь это, глядя мне в глаза, или ты трусиха.

Меня задевает это слово. Я никогда не была трусихой, я всегда говорила то, что думала, и не стеснялась этого. Так почему сейчас я мямлю, как школьница на первом свидании? Сердце колотится так сильно, что кажется, оно выпрыгнет из груди и упадёт прямо в кофе.

Я резко поворачиваюсь к нему, приняв этот вызов, и смотрю прямо в эти бездонные глаза, в которых нет ни страха, ни сомнения, и говорю чётко, громко, чтобы он услышал каждое слово:

— Я безумно хочу тебя, Нокс... Но мне кажется, что это всё чертовски неправильно.

В этот же миг в его глазах мелькает удовлетворение, почти торжество. Он откидывается на спинку стула, но взгляд не отпускает, словно продолжая смотреть прямо в мою душу.

— А ты не думала, что, возможно, мне нужно то, что никто не мог дать никогда?

— И что же? — спрашиваю я, облизывая пересохшие губы.

— Любовь, — говорит он, глядя мне в глаза, и его лицо абсолютно серьёзно. — И мне кажется, всё, что нас связало, и всё, что было между нами, правильно.

Я замираю. Смотрю на него и пытаюсь понять, шутит он или нет.

Он не похож на человека, который нуждается в чём-то подобном. Он похож на того, кто уничтожает всё, что попадает в его руки. Но сейчас, в этой дешёвой кофейне, при тусклом свете ламп, он выглядит почти уязвимым. Я не знаю, верить ли ему. Я не знаю, хочу ли я верить. Мысли путаются, и я просто сижу, глядя на него, и не могу вымолвить ни слова.

Нокс

Я провожаю её глазами до такси. Сэйдж не оборачивается, когда садится в машину. Как только она захлопывает дверцу, машина плавно отъезжает. Я стою на тротуаре под тусклым фонарём, смотрю на удаляющиеся красные огни. Такси сворачивает за угол, исчезая, а внутри меня разливается что-то совершенно неподвластное мне. Я не знаю, что это, но думаю, что люди называют это привязанностью, а некоторые даже любовью. Я сплёвываю на асфальт и разворачиваюсь по направлению к Логову.

Через десять минут я уже там. Прохожу через танцпол, где басы вибрируют по телу, поднимаюсь на второй этаж и захожу в свой кабинет. Оглядываю комнату, как всегда проверяя, что никто не нарушил мою идиллию. Сажусь, закатываю рукав футболки и смотрю на предплечье.

На нём уже три буквы — С, Е, Й. Третью я добавил после нашего секса в саду. Когда она кончала подо мной и я чувствовал, как её тело сжимается вокруг меня, я понял, что запечатлю этот момент тоже символом на руке.

Сегодня, после разговора в кофейне, я понял, что пришло время и для четвёртой буквы — Д. Я взял нож-бабочку и начал вырезать её. Лезвие приятно холодит кожу, я веду им по предплечью, стараясь, чтобы линии были ровными. Кровь выступает алыми каплями, но я не останавливаюсь, пока буква не обретает чёткие очертания. После того как буква была закончена, я провожу по ней пальцем, чувствуя знакомую сладкую боль. Эта буква для меня особенная. Она про то, как она смотрела мне в глаза и сказала: «Я безумно хочу тебя». Я смотрю на четыре буквы, складывающиеся в её имя, и понимаю, что готов вырезать остальные.

В дверь стучат. Три коротких удара, потом пауза, и я только по стуку могу понять, кто это. Хантер, как всегда, не ждёт ответа, толкает дверь и входит. Я быстро опускаю рукав, одёргиваю футболку и поворачиваюсь к нему. Он останавливается в дверях, прислоняется плечом к косяку и оглядывает меня с головы до ног.

— Ты какой-то странный, — говорит он, прищуриваясь. — Как будто завис где-то. Слушай, нам нужна твоя помощь. Ты нам поможешь?

Я не хочу слушать сейчас Хантера, потому что мои мысли заняты другим, поэтому киваю ему автоматически, чтобы он свалил. Он смотрит на меня с подозрением, потом наклоняет голову и щёлкает пальцами перед моим лицом.

— Эй, ты где завис?

— Здесь, — отвечаю я, но в моём голосе нет присущей мне уверенности.

Хантер озадаченно чешет затылок, потом его лицо озаряется. Он улыбается, словно познал смысл жизни, и с явным удовольствием в голосе говорит:

— Слушай, а не влюбился ли ты случайно в ту девушку? В Сэйдж, вроде, подругу Кэтрин. Нууу. Та, которая была на благотворительном вечере?

Я резко разворачиваюсь в кресле, смотрю на него в упор.

— Заткнись.

Хантер раскрывает рот от удивления, потом начинает смеяться, думая, что взял меня за яйца.

— Боже, я и не думал, что такое когда-то случится. Неужели наш мальчик влюбился?

Я встаю, подхожу к нему вплотную, смотрю сверху вниз в его глаза. Хантер перестаёт смеяться, становясь более серьёзным.

— Я никогда не лез в твои дела, Хантер. Ты не лезь в мои.

Он поднимает руки в жесте сдачи, улыбаясь мне виновато.