Первый — брюнет, наглый, с разбитой губой. Он улыбается, и кровь на зубах, но он улыбается.

— Пиздец, — говорит он. — Ты их просто размазал. Давай знакомиться, я Хантер.

Он кивает на остальных.

— Это Рид, это Кейн. Мы тут, блядь, команда, а ты только что прошёл собеседование без опозданий. Тебе не кажется, что ты создан для драки? Мы такие же отбитые. Рид, например, может сутками не спать, если хочет вычислить, как кого-то наказать. А Кейн вообще монстр, просто молчит.

Рид — брюнет, чуть выше, с упрямым взглядом, не отводит глаза.

— Ты, кажется, любишь бить морды, — говорит он коротко. — А мы любим, чтобы это сходило с рук. Вместе проще.

Кейн — блондин, спокойный, почти ленивый, но я замечаю, как он смотрит на лежащих — с интересом, таким же, как у меня.

— Интересно, сколько времени они будут ползать, прежде чем кто-то придёт, — произносит он тихо. — Можно поспорить.

— Мне не нужны друзья, — говорю я.

Хантер не обижается. Его вообще трудно задеть.

— Дружище, обещаю, будет весело. Мы те ещё долбоёбы. Если любишь пускать кровь и знаешь, что фамилия многое списывает, тебе к нам. Рид добавил: «Одному в интернате скучно и невыгодно, всегда нужен кто-то, кто прикроет спину». Кейн же просто сказал: «Старших теперь никто не будет искать пару дней, если правильно закрыть вопрос. А если будут — у нас есть алиби».

Я смотрю на них. На Хантера с его улыбкой, на Рида с его осторожностью, на Кейна со спокойной жестокостью. Они не боятся меня так, как остальные. Они видят, что я опасен, и всё равно предлагают быть рядом.

— А если я кого-то убью? — спрашиваю я.

Хантер отвечает без пафоса:

— Чувак, мы друзей не осуждаем. У всех свои демоны. У нас они тоже те ещё ублюдки.

Слово «дружба» звучит тупо и слабо, но «команда» — другое. Команда может пригодиться, прикрыть спину, дать силу и разбавить скуку нормальной дракой. Я смотрю на лежащих старших, потом на этих троих.

— Если станет скучно, я сломаю сначала тебя, — говорю я Хантеру.

Он улыбается ещё шире.

— Вот теперь звучит как начало дружбы.

— Не подведёте — не убью. Подведёте — не обессудьте.

Хантер протягивает руку.

— Договорились, псих. Ты наш.

Я смотрю на его ладонь, потом на свои грязные костяшки. Не пожимаю, просто киваю. Дружба — говно, а команда — это броня. Броня не предаёт.

Хади за моей спиной дышит так, будто сейчас вырубится, но я уже не обращаю на него внимания. Внутри вместо пустоты появляется что-то другое — не тёплое, нет, а просто интерес. Посмотрим, что эти трое могут. Если они такие же, как я, может, здесь действительно стоит задержаться.

Нокс

Сэйдж стоит в холле, смотрит вверх на лестницу, потом на камеры под потолком. Повязка на её щеке белая, тонкая полоска крови проступила у края. Врач сказал, что всё под контролем. Врачу повезло, что он сказал это быстро и руками не тряс.

— Уютно, — говорит она, проводя взглядом по стенам. — Прямо дом мечты для человека, который вместо коврика у двери мог бы положить труп.

Я снимаю куртку и бросаю её на спинку кресла.

— Трупы пачкают пол.

Она поворачивает голову ко мне — в глазах усталость, боль и та злость, которая держит её на ногах лучше адреналина.

— Ты сейчас пошутил?

— Нет.

— Вот именно это пугает.

Я иду к панели у стены и прикладываю палец к сенсору. Экран оживает, камеры показывают ворота, сад, подъездную дорогу, гараж, задний двор, коридоры первого этажа. Всё чисто. Слишком чисто для человека, который в неё стрелял.

Тот стрелок действовал быстро: один выстрел почти достиг цели, второй ушёл в камень. Дистанция нормальная, рука не дрожала, ошибка случилась из-за моего движения — я успел дёрнуть Сэйдж на себя. Значит, стрелок видел нас и ждал.

Я открываю запись с отеля. Изображение зернит, угол плохой, но серый седан появляется у края парковки за семь минут до нас. Водитель остаётся внутри, камера не берёт номер. Удобно. Слишком удобно.

— Ты ела? — спрашиваю я, не отрываясь от экрана.

— Потрясающий переход от покушения к меню.

— Ответь.

Сэйдж ставит пакет из больницы на стол и морщится, когда ткань тянет щёку.

— Нет.

Я набираю охранника внутренней линии: — Еду наверх, кофе, воду, аптечку. Сейчас.

— Да, мистер Восс.

Сэйдж скрещивает руки.

— Я могу сама сказать, что хочу.

— Скажешь после того, как сядешь.

— Я не фарфоровая.

Я наконец смотрю на неё. Рана на её лице выглядит чужой, моя голова принимает эту картинку плохо. Сэйдж должна злиться, спорить, кусаться словами, толкать меня в грудь, когда я подхожу слишком близко. На её коже не должно быть следа чужого решения.

— Сядь.

— Нокс.

— Сейчас.

Она смотрит на меня несколько секунд, потом садится на край дивана с таким видом, будто делает мне одолжение и мысленно планирует моё убийство тупым предметом. Хорошо, пусть злится — злость держит её здесь.

Я открываю вторую запись. Чёрный вход отеля, служебный коридор, мусорные баки — пусто. Камера напротив парковки зависла ровно на девять секунд до выстрела. Увеличиваю таймкод. Девять секунд. Не сбой, чистая работа.

Мой телефон вибрирует. Хантер отвечает на втором гудке.

— Если ты звонишь сказать, что нашёл смысл жизни в семейном чаепитии, я записываю.

Я смотрю на экран, где камера снова оживает уже после выстрелов.

— В Сэйдж стреляли.

На линии становится тихо. У Хантера редко бывает тишина, и когда она появляется, вокруг обычно уже пахнет кровью.

— Она жива? — спрашивает он.

Сэйдж поднимает голову с дивана, слыша его голос даже через динамик — в доме нет лишнего шума.

— Да, пуля прошла по щеке, три шва, — отвечаю я.

— Где она?

— У меня.

— Стрелок?

— Ушёл. Камера парковки дала сбой на девять секунд. Серый седан, номер закрыт или сменён.

Хантер матерится вполголоса, и по звуку я понимаю, что он уже двигается — скрип двери, ключи, чей-то голос рядом (Лив, скорее всего). Он говорит ей коротко, что нужно ехать.

— Скидывай запись Риду, — говорит Хантер. — Он поднимет соседние камеры, городские, трассу, заправки. Я пробью людей, которые в последние сутки брали работу по твоему району. Я подъеду.

— Не надо сюда.

Сэйдж резко смотрит на меня. Хантер смеётся один раз, сухо.

— Серьёзно? Кто-то стреляет в твою девушку, а ты предлагаешь мне сидеть дома и вязать шарф?

— Я сказал, не надо сюда.

— А я услышал, что у тебя голова в заднице из-за папочкиных фокусов, и ты сейчас решишь всё один, как любимый психопат месяца. Нет, дружище, я еду.

Я сжимаю телефон.

— Хантер.

— Она цела? — перебивает он уже тише.

Я смотрю на Сэйдж — она сидит прямо, пальцы вцепились в край дивана, губы сжаты. Держится, даже сейчас держится.

— Цела.

— Тогда держи её такой. Остальное мы найдём.

Я закрываю запись и отправляю файл Риду.

— Рид получит видео. Скажи ему проверить людей отца.

Хантер молчит пару секунд.

— Ты думаешь, это он?

— Думаю, он узнал, куда я ездил.

— К родным матери?

— Да.

— И решил пальнуть в Сэйдж на парковке отеля? Странный способ сказать сыну, что скучал.

— Он умеет говорить болью.

— Ублюдочная семейная традиция.

Сэйдж встаёт с дивана. Я бросаю на неё взгляд, и она замирает, но садиться обратно не спешит.

— Я перезвоню, — говорю Хантеру.

— Нокс, — произносит он без привычной ухмылки. — Если это твой отец, мы играем аккуратно. Это уже не университетский мудак с ножом.

— Я знаю.

— Нет, ты злишься. Это разные состояния.

Я заканчиваю вызов, пока он не сказал ещё что-нибудь полезное и раздражающее.

Сэйдж стоит у дивана с вопросом в глазах, который она уже собрала в кулак.

— Отец? — спрашивает она.

Я кладу телефон на стол.

— Возможно.

— Твой отец приказал стрелять в меня?