Машина срывается с места, шины визжат на мокром асфальте. Я бьюсь плечом о дверь и матерюсь бессвязно.

— Он попал? — голос Нокса ледяной, но в нём слышится то, что он пытается скрыть.

— Я не знаю!

— Убери руку.

— Иди нахер.

— Сэйдж.

Я убираю ладонь. Кровь сразу ползёт ниже. Нокс бросает быстрый взгляд на моё лицо, потом на дорогу. Его челюсть каменеет.

— Скользящая, глубокая.

— Ты врач?

— Нет. Но я видел много ран. Прижми сильнее.

Он перестраивается так резко, что машина проскальзывает между грузовиком и седаном. Водитель сигналит, Нокс не моргает. Я смотрю на его профиль — руки на руле, спокойное лицо, этот жуткий контроль — и понимаю, что он проверяет, не плыву ли я.

— Ты водишь как человек, которому запретили американские горки в детстве, — говорю я, чтобы отвлечься.

— Ещё.

— Твоя машина пахнет дорогим кожаным гробом.

— Ещё.

— Если у меня останется шрам, ты купишь мне крем. Очень дорогой. Чтобы от цены у тебя заболело эго.

— Куплю.

— И будешь виноват.

— Я уже.

Эта короткая фраза выбивает из меня воздух. Я замолкаю, смотрю на него, не зная, что сказать.

— Я сказала это не для того, чтобы ты включал трагичного мужчину, — выдавливаю я.

— Молчи и дави на рану.

— Ты сам сказал говорить.

— Уже жалею.

Вот теперь лучше. Если он огрызается, значит, я всё ещё здесь. И он тоже.

Боль пульсирует под тканью. Я смотрю в боковое зеркало — только дорога, машины, серое утро. Где-то там человек нажал на спуск и почти попал мне в лицо. Почти. От этого слова мутит.

Больница возникает слишком быстро. Нокс тормозит у входа резко, охранник вскакивает. Нокс выскакивает, открывает мою дверь и вытаскивает меня наружу. Не грубо, но крепко, и я чувствую, как дрожат его пальцы на моём локте — хотя лицо остаётся спокойным.

— Я могу идти, — говорю я.

— Иди, — отвечает он и ведёт меня через стеклянные двери, не отпуская.

В приёмном отделении пахнет антисептиком и кофе. Медсестра поднимает глаза, видит кровь и Нокса — и её рука замирает над клавиатурой.

— Огнестрельное? — спрашивает врач, появляясь через минуту.

— Нет, — говорит Нокс, глядя ему прямо в глаза. — Когда выезжали с парковки, из-под колёс грузовика вылетел камень. Он разбил боковое зеркало, и осколок порезал ей щёку.

Врач переводит взгляд на меня, на повязку, на Нокса. Он явно не верит — я вижу это по тому, как дёргается его бровь, как он сжимает губы. Но он не спорит. Молча кивает и жестом приглашает следовать за собой в процедурную.

Меня сажают под лампу, обрабатывают щёку. Я шиплю и хватаюсь за край кушетки.

— Тише, — говорит Нокс, стоя рядом.

— Ещё раз скажешь, и я укушу врача назло тебе.

Врач прочищает горло.

— Три шва. Шрам будет минимальный, если ухаживать.

— Слышал? — поворачиваюсь я к Ноксу и вытягиваю губы в кривую улыбку. — Крем.

— Слышал.

Игла входит в кожу. Я закрываю глаза. На третьем стежке меня начинает трясти уже не от боли — организм догоняет, что пару минут назад мне могли снести половину лица. Нокс кладёт руку на мою коленку и просто держит, не гладя и не успокаивая. Тяжёлая, горячая ладонь — и это помогает.

Когда всё заканчивается, мне дают рекомендации и наклеивают повязку. Нокс слушает врача так внимательно, будто тот диктует инструкцию по обезвреживанию бомбы.

На парковке у больницы я останавливаюсь, набираю воздух в лёгкие.

— Мне нужно домой.

— Нет, — отвечает он, даже не думая.

— Нокс.

— Ты едешь ко мне.

— Я не вещь, которую можно перевозить после повреждения.

Он поворачивается ко мне лицом. В его глазах нет вчерашней пустоты — там тихая ярость, убранная глубоко под кожу.

— В тебя стреляли.

— Я заметила.

— Стрелок жив.

— Тоже заметила.

Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до полуметра.

— Значит, ты будешь там, где я могу закрыть двери, камеры и всех, кто входит.

Ветер цепляет повязку на щеке, и боль снова напоминает, как близко прошла пуля. Я хочу спорить из принципа, из злости, из страха, что его дом станет клеткой. Но вижу, как побелели костяшки его пальцев на ключах.

— На одну ночь, — сдаюсь я.

Он открывает дверь машины.

— Конечно.

— Ты даже не собираешься делать вид, что веришь.

— Нет.

— Мудак, — говорю я, но уже без злости.

— Садись, Сэйдж.

Я сажусь. Он захлопывает дверь, обходит машину и, ещё не сев за руль, достаёт телефон.

— Подними камеры у отеля, — командует он. — Все выезды, все номера. Мне нужен стрелок.

Я слышу голос Хантера на том конце, но слов не разобрать.

— Нет, Хантер. Она жива.

Пауза. Нокс смотрит через лобовое стекло, лицо спокойное — слишком спокойное. Потом его взгляд падает на мою повязку.

— Но кто-то решил, что может пустить ей кровь.

Он убирает телефон, садится за руль и молча заводит двигатель. Я отворачиваюсь к окну и вижу своё отражение: бледное лицо, повязка, глаза шире обычного. Рядом Нокс — человек, который выглядит так, будто уже выбрал место, где будет копать. И я не знаю: кто меня спас, а кто теперь будет охранять?

Сэйдж

Дом Нокса оказывается именно таким, как я и представляла. Не потому, что я фантазировала на эту тему — просто он всегда выглядел как человек, который живёт в бетонном бункере с доступом по отпечатку пальца. И я не ошибаюсь.

Мы заезжаем через высокие кованые ворота, которые открываются без звука. Перед нами дом из тёмного стекла и серого камня, квадратный, тяжёлый, с плоской крышей. Никаких цветов, никаких заборчиков, никаких признаков жизни. Только камеры на каждом углу, чёрные глаза, которые следят за каждым шагом.

Нокс паркуется у входа, выходит и открывает мою дверь. Я не ждала, что он это сделает, но после утреннего выстрела его манера держаться стала другой — более жёсткой, более внимательной. Он не спрашивает, хочу ли я сюда, не предлагает выбор. Просто привозит, и я молчу, потому что в виске до сих пор пульсирует память о том хлопке, а щека горит под повязкой.

— Выходи, — говорит он.

— Ты умеешь приглашать или только командовать?

— Сейчас я умею только закрывать двери.

Я вылезаю из машины и иду за ним. Внутри дом ещё более пустой, чем снаружи: высокие потолки, чёрный полированный пол, стены из бетона. Мебели мало, но та, что есть, выглядит дорогой и неудобной — кожаные диваны, стеклянные столы, светильники, похожие на хирургические инструменты. В воздухе пахнет чистотой, как в операционной.

Нокс проходит вперёд, и я вижу, как он сканирует пространство: взгляд на окна, на углы, на дверной проём. Он проверяет, заперты ли замки, включены ли камеры. Я замечаю, что его плечи напряжены сильнее обычного.

— Ты всегда так встречаешь гостей или только тех, в кого стреляли?

— Не было гостей до тебя.

Я не знаю, что ответить. Эта фраза повисает между нами, тяжёлая и слишком откровенная для Нокса. Он отворачивается и идёт на кухню, жестом показывая, чтобы я шла за ним.

На стене в коридоре я замечаю фотографии. Сначала просто прохожу мимо, потом останавливаюсь. Чёрные рамки, чёрно-белые снимки. Мужчина с катаной — его отец, я узнаю по жёсткой линии челюсти. Женщина с тёмными волосами — его мать, та самая с фотографий у бабушки. И мальчик. Маленький, с тёмными глазами и пустым лицом.

Я смотрю на это фото и не могу отвести взгляд. Мальчику лет семь или восемь. Он стоит у стены, руки по швам, взгляд прямо в камеру. Ни улыбки, ни страха, ни вызова — просто ровная, спокойная пустота. Я уже видела эти глаза. Не на фотографии — вживую. Много лет назад.

— Нокс, — зову я, не оборачиваясь.

Он подходит, встаёт рядом. Я чувствую его тепло за спиной.

— Что?

— Сколько тебе здесь?

— Восемь. Или семь. Я не помню.

— А где это сделано?

— Дома. Отец любил снимать после наказаний. Говорил, что так видно прогресс.