Сэйдж

Я нажимаю «отбой» и выезжаю со стоянки заправки. Руки ещё помнят холод картонной коробки, в которой лежал паштет для котёнка, но я заставляю себя думать о другом. Мать ждёт, и я не хочу приезжать с этим лицом.

Через полчаса я уже сижу в уютном французском бистро недалеко от её магазина. Мама выбирает столик у окна, заказывает салат с креветками и белое вино. Я беру ризотто с грибами и рассказываю, что утром ездила на заправку, но замолкаю на полуслове — горло сдавливает. Мама не замечает, она увлечена рассказом о новой коллекции белья: кружево из Лиона, шёлк от поставщика, которого она перехватила у конкурентов.

Я киваю, пью вино и благодарна ей за эту обычную болтовню. Она не лезет в мои дела, не спрашивает, почему я передумала и приехала. Просто есть, смеётся над продавщицей, которая не смогла отличить бразильские трусики от стрингов, и в какой-то момент внутри меня становится легче.

После обеда идём в магазин вечерних платьев. Мать ходит между вешалками, цокая каблуками по мраморному полу, и через десять минут подаёт мне изумрудное чудо. Я меряю — сидит как влитое. Продавщица ахает, мать самодовольно улыбается. Я плачу картой, забираю платье и туфли в тон, и мы прощаемся до завтра.

Около четырёх часов дня я возвращаюсь домой. Солнце уже клонится к закату, и лучи падают на капот красной машины, превращая её в пылающий слиток. На заднем сиденье лежат несколько пакетов, но самый главный — с платьем — я везу на переднем пассажирском, пристёгнутое ремнём, как ребёнка.

Платье изумрудное, цвета морской волны в самый разгар лета, атласное, с блеском, который переливается при каждом движении. Облегающий силуэт, глубокий вырез, тонкие бретели, асимметричный лиф с драпировкой и вырезом на талии — я влюбилась в него с первого взгляда в магазине, когда мать сказала: «Это твоё». Нижняя часть платья плотно обхватывает бёдра, а сзади спадает длинный шлейф-капюшон, который будет волочиться по мраморным полам благотворительного зала. Туфли в тон — лаковые лодочки на высоком каблуке, с острым носом и тонкой пряжкой.

Паркуюсь в гараже, беру пакеты и захожу в дом. В прихожей меня встречает прохлада кондиционера и запах лилий — мама любит ставить их в вазу на консольном столике. Сую ключи в карман джинсов и поднимаюсь на второй этаж.

В спальне вешаю платье на плечики и цепляю на дверцу шкафа, чтобы домработница завтра утром отпарила его. Ткань струится, переливается, и я на секунду замираю, разглядывая её. Потом достаю туфли из коробки, аккуратно ставлю их в открытый шкаф, на полку к другим туфлям на высоком каблуке — тем, что я надевала всего раз в жизни. Они смотрятся как экспонаты в музее: красивые, но бесполезные. Теперь у них появилась подруга.

Переодеваюсь в домашнее — шорты и старую растянутую футболку с принтом рок-группы — и спускаюсь на кухню. Машина для кофе стоит на столешнице, чёрная, блестящая, с ручкой, нагретой от недавнего использования. Засыпаю зёрна, нажимаю кнопку, и через минуту в чашку течёт густая тёмная жидкость с плотной пенкой. Кофе пахнет шоколадом и корицей.

Сажусь за кухонный стол, обхватываю чашку ладонями и делаю первый глоток. Горячо, горчит, но это именно то, что нужно после часов блуждания по магазинам. На душе спокойно и даже радостно — завтра вечер, красивое платье, люди в смокингах, музыка, танцы. Я давно не была на таких мероприятиях. Можно будет выпить шампанского, посмотреть на старых знакомых и почувствовать себя красивой. Для себя любимой.

Телефон на столе вибрирует. Беру его — сообщение от службы доставки: «Ваша посылка будет доставлена сегодня в 17:00. Сможете принять?» Странно, ведь я ничего не заказывала. Но отвечаю быстро: «Да, жду». Время на часах — без пятнадцати пять. Допиваю кофе, ополаскиваю чашку под краном и выхожу на крыльцо.

Солнце уже не такое яркое, за горизонтом собираются лиловые тучи. Воздух тёплый, с запахом нагретой листвы и бензина от проезжающих мимо машин. Через пару минут к воротам подъезжает белый фургон с логотипом курьерской службы. Из него выпрыгивает парень в синей форме, с планшетом в руках.

— Сэйдж Уэбб? — спрашивает он, сверяясь с экраном.

— Да, это я.

Он идёт к фургону и возвращается с небольшой коробкой, обёрнутой в коричневую бумагу. Смотрю на неё — размером с обувную коробку, но легче. И что-то меняется в воздухе — едва уловимый химический запах, похожий на тот, что остаётся после уборки в больничной палате. Я списываю его на выхлопные газы.

— От кого? — спрашиваю я, принимая посылку.

Парень пожимает плечами: — Адрес отправителя не указан. Заказ оформлен сегодня утром, доставка день в день. Кто-то спешил.

Достаю из кармана шорт две купюры и протягиваю ему: — Сдачи не надо.

Он благодарит, садится в фургон и уезжает. Я остаюсь на крыльце с коробкой в руках. От кого? Может, Кети решила порадовать?

Захожу в дом, медленно поднимаясь в спальню. Решаю распаковать коробку на письменном столе у окна — там больше света и удобнее резать.

Сняв коричневую бумагу, я вижу, что коробка выглядит как праздничный подарок — бумага с золотыми звёздочками, перевязанная алой лентой. Развязываю бант, сдираю бумагу. Под ней — обычная картонная коробка, но обмотанная плотной голубой стрейч-плёнкой. Слой за слоем, как будто кто-то решил спрятать содержимое от посторонних глаз.

Усмехаюсь про себя. Я видела такие приколы на ютубе — люди дарят подарки, замотанные в километры скотча и плёнки, чтобы получатель мучился, распаковывая. Кто-то видно решил пошутить.

Открываю ящик прикроватной тумбочки, где всегда лежат мои любимые ножницы — острые, с чёрными ручками, как всегда на своём месте. Беру их, возвращаюсь к столу и начинаю вскрывать коробку. Разрезаю плёнку, отгибаю края. Внутри — ещё один слой пузырчатой упаковки. Вздыхаю, откладываю ножницы и разрываю её руками.

И тут же замираю.

Из всех греческих и латинских корней, которые я учила четыре года, в голове остаётся один. Это слово — просто глухое, матерное БЛЯДЬ.

В коробке лежит котёнок, тот самый, с заправки. Я узнаю его сразу же. Шёрстка сбилась колтунами, тельце окоченело, лапки поджаты. Кто-то вспорол ему живот — длинный аккуратный разрез от груди до паха, внутри пусто, ни кишок, ни крови. Котёнок вымыт, шкурка чистая и пахнет той самой химией, которую я учуяла на крыльце.

На груди котёнка, придавленная его лапкой, лежит записка, напечатанная на белом листе, без подписи: «Теперь он навсегда твой».

Тошнота подкатывает к горлу мгновенно, жаром и кислым привкусом. Отшатываюсь от стола, закрываю рот рукой. Ножницы падают на пол, но я не слышу их звона, коробка остаётся на месте. Я не хочу к этому прикасаться, не хочу больше смотреть. Рвотный рефлекс подкатывает сильнее, и я бросаю всё и бегу в ванную.

Падаю на колени перед унитазом, и меня выворачивает раз, другой, пока в желудке не остаётся ничего, кроме желчи.

Сижу на холодном кафеле, прижимаясь лбом к краю чаши, и трясусь. Потом нахожу в себе силы и встаю, подхожу к раковине, открываю кран и умываюсь. Ледяная вода приятно обжигает лицо, смывая пот и слёзы. Быстро вытираюсь полотенцем, смотрю в зеркало — на меня глядит бледная, растерянная девушка с красными глазами.

Помедлив немного, я возвращаюсь в спальню. Ножницы валяются на полу раскрытыми, как две острые челюсти. Склоняюсь, поднимаю их, механическим движением захлопываю лезвия. Потом хватаю коробку, пулей вылетая из комнаты, спускаюсь по лестнице, пропуская некоторые ступеньки. Выбежав на улицу, бросаю коробку в мусорный бак за гаражом. Она с глухим звуком ударяется о дно бака, и я резко захлопываю крышку, ограждая себя от столь неприятного сюрприза.

Стою, опираясь на холодный металл бака, и тяжело дышу. В голове шумит, пульс бешено стучит в висках, но я заставляю себя дышать ровно.

Мысли путаются. Кто? Зачем? Кому понадобилось так со мной шутить? Врагов у меня нет, я не лезу в чужие дела, не ссорюсь с однокурсниками. Единственный, кто мог бы… Нокс. Но зачем ему это? Какое ему дело до какого-то котёнка?