— Это редкость. — Она помолчала. — Серьёзно. Не каждый мужчина на такое способен. Большинство даже не заморачиваются.

— Ты думаешь?

— Я знаю.

Они допили кофе и двинулись к магазинам.

Первый магазин, в который они зашли, оказался тем местом, где вещи казались созданными для того, чтобы их рассматривали, как картины в галерее. Кэтрин шла между рядами, касаясь пальцами тканей, и чувствовала, как внутри просыпается то, что она прятала годами — не желание быть красивой для кого-то, а желание нравиться себе.

Потом она увидела его.

На чёрном манекене висело платье-рубашка миди — тёмно-синий атлас, почти чёрный, а по нему, будто художник провёл кистью, разлетались цветные пятна и потёки. Красные, жёлтые, зелёные, голубые. Брызги краски, застывшие в движении. Классический воротник, рукава три четверти, отрезная талия, широкий жёлтый ремень с золотой пряжкой.

Кэтрин остановилась, не в силах отвести взгляд.

— Смотри, — позвала она Сэйдж.

Та подошла, присвистнула.

— Оно твоё. Примеряй.

В примерочной, глядя на себя в зеркало, Кэтрин не узнавала отражение. Атлас обтекал фигуру, а цветные брызги делали её частью картины. Она повернулась, рассматривая себя с разных сторон, провела пальцами по жёлтому ремню, поправила воротник. Выходя к Сэйдж, чувствовала, как щёки горят, но внутри росло что-то новое — не стыд, не смущение. Уверенность.

— Ну? — спросила она.

Сэйдж отошла на шаг, прищурилась.

— Потрясающе. Серьёзно. Это не просто платье — это ты. Бери.

— Беру, — улыбнулась Кэтрин.

Они нашли ещё два наряда. В примерочной Кэтрин задержалась дольше, рассматривая себя в каждом.

Первый — комплект из бирюзовой блузы с мягким V-образным запахом и терракотовых брюк-харем с высокой посадкой. Ткань блузы струилась, падая свободными складками, а брюки мягко облегали бёдра и сужались к щиколоткам. Кэтрин повернулась к зеркалу, заправила выбившуюся прядь за ухо. В этом наряде она чувствовала себя легко, почти невесомо — как будто могла дышать полной грудью, не оглядываясь.

— Богемная, — прокомментировала Сэйдж, когда Кэтрин вышла. — Тебе идёт. Совсем не похоже на то, что ты носишь обычно.

— Мне нравится, — тихо сказала Кэтрин. — Я чувствую себя... другой.

— Это потому что ты другая. — Сэйдж усмехнулась. — Просто раньше не показывала.

Второй наряд — длинное платье в технике мозаичного пэчворка. Разноцветные панели — бирюзовые, малиновые, оранжевые, синие, зелёные — были соединены золотистой тесьмой и декоративной строчкой. Платье имело круглый вырез, короткие рукава и приталенный лиф, переходящий в пышную юбку. Кэтрин смотрела на себя в зеркало и не верила, что это отражение — её. Слишком яркое, слишком смелое. Но почему-то не хотелось снимать.

— Это уже чересчур? — спросила она, выходя.

Сэйдж молчала секунду, потом улыбнулась.

— Нет. Это то, что нужно. Запомни этот момент — ты выглядишь так, будто только что вышла из собственной картины.

Кэтрин покраснела, но улыбнулась в ответ.

На кассе продавщица пробила три вещи и назвала сумму. Кэтрин посмотрела на чек, потом в свой кошелёк. Триста долларов. Она пересчитала ещё раз.

— Не хватает, — тихо сказала она.

Сэйдж заглянула в чек.

— Которое самое дорогое?

— Это, — Кэтрин кивнула на платье с брызгами краски.

— Сколько?

— Сто восемьдесят.

— А остальные два?

— Вместе сто двадцать.

Кэтрин прикинула. Если взять два платья, у неё останется на стрижку. А от этого, самого любимого, придётся отказаться.

— Я возьму эти два, — сказала она, отодвигая платье с краской.

— Ты уверена? — спросила Сэйдж.

— Да. Мне ещё в салон нужно. Не потяну.

Она уже протягивала деньги продавщице, когда Сэйдж перехватила её руку. Достала из своего кошелька сто восемьдесят долларов и протянула их продавщице.

— Это платье я покупаю, — сказала она твёрдо. — Оно должно быть твоим.

— Сэйдж, это слишком...

— Если ты откажешься, я обижусь, — перебила Сэйдж, даже не глядя на неё. — По-настоящему. Так что бери.

Кэтрин смотрела на неё, чувствуя, как к горлу подступает что-то тёплое. Смущение смешивалось с благодарностью, слова застревали в горле. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Сэйдж усмехнулась и подтолкнула её к выходу из магазина.

— Иди уже, стригись.

Сразу из магазина они зашли в салон. Кэтрин села в кресло и показала мастеру на телефоне картинку — волосы до лопаток, мягкие волны, боковой пробор, несколько тонких прядей у лица.

— Уверены? — спросила мастер, беря в руки прядь и рассматривая её в зеркале. — Длина у вас красивая, многие потом жалеют.

— Уверена, — ответила Кэтрин, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Мастер кивнула, зачесала волосы назад и закрепила зажимом.

— Тогда не жалейте. Волосы отрастут. А новая стрижка — это всегда новая жизнь.

Когда ножницы начали стричь, Кэтрин смотрела, как светлые пряди падают на пол, и чувствовала, как с ними уходит что-то старое, тяжёлое. Годы, проведённые в пучке, годы, когда она прятала лицо за волосами, годы, когда её не спрашивали, чего она хочет.

Одна прядь упала на плечо, потом на колени. Мастер работала быстро, но аккуратно, и Кэтрин следила за её руками в зеркале. В какой-то момент на глаза навернулись слёзы. Она не поняла, отчего — то ли от облегчения, то ли от того, что всё это время она могла сделать это раньше, но не решалась.

Слеза скатилась по щеке, и она быстро смахнула её, надеясь, что мастер не заметит. Но та, кажется, всё поняла — только улыбнулась и продолжила стричь.

— Так бывает, — сказала она тихо. — Когда отпускаешь старое.

Кэтрин кивнула, не отвечая.

Мастер высушила волосы феном, прошлась по ним щёткой, и в зеркале отразилась другая девушка — с живыми, подвижными волнами, с лёгкой небрежностью, которая выглядела не неряшливо, а артистично. Волосы мягко обрамляли лицо, касаясь плеч, и Кэтрин не могла отвести взгляд.

— Нравится? — спросила мастер.

Кэтрин провела пальцами по мягким прядям, касающимся плеч. Она не узнавала себя в зеркале. Но это было приятное незнакомство.

— Очень, — ответила она. И подумала: теперь их не спрячешь. И не нужно.

Она надела своё новое платье с брызгами краски прямо в салоне, а старую одежду сложила в пакет. Написала Кейну: «Мы готовы».

Сэйдж смотрела на неё, скрестив руки на груди. В её глазах мелькнуло что-то, чего Кэтрин не смогла прочитать — то ли грусть, то ли удовлетворение.

— Знаешь, я думала, ты просто решила сменить гардероб. А ты, кажется, решила сменить себя.

Кэтрин посмотрела на своё отражение в стеклянной витрине — девушка в платье, расписанном красками, с волосами, которые ветер мог тронуть, с открытым лицом.

— Решила, — сказала она. — Наконец-то.

Она поймала взгляд Сэйдж в отражении. Та улыбалась — лёгкой, понимающей улыбкой, которая говорила: «Я вижу. Я знаю. И я рада за тебя».

Они вышли из центра, и Кэтрин сразу увидела его. Чёрная машина стояла у тротуара, Кейн вышел и прислонился к капоту, засунув руки в карманы. Он смотрел на неё.

Сэйдж перевела взгляд с Кейна на Кэтрин, и в её глазах мелькнуло понимание.

— Иди, — сказала она, легонько подталкивая подругу вперёд. — Он заждался.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Кэтрин. — За всё.

— Не за что, — Сэйдж улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёплое, почти материнское. — Иди уже, художница. Твоя картина ждёт.

Кэтрин сделала шаг, потом обернулась. Сэйдж уже разворачивалась, чтобы уйти, но поймала её взгляд и подмигнула.

— Удачи, — бросила она через плечо и скрылась в потоке людей.

Кэтрин перевела дыхание и направилась к машине. Кейн не двинулся с места, но его глаза следили за каждым её шагом. Она остановилась в шаге от него. Её щёки горели, но она не опускала взгляд. Кейн смотрел на неё долгим, изучающим взглядом — на платье, на волосы, на то, как она держится.