Кейн чуть наклонил голову, глядя профессору прямо в глаза, и выдержал паузу ровно настолько, чтобы тот начал нервничать ещё сильнее.

— А-1, — сказал он ровно. — Утренняя.

Уильямс замер на секунду, и Кейн видел, как в его глазах мелькнуло понимание. Профессор понял, что это не случайность. Что Вулф выбрал эту группу не просто так. Но он был достаточно умён, чтобы не задавать вопросов. Он только кивнул и что-то записал в блокноте.

— Завтра в девять, аудитория двести четырнадцать. Я предупрежу преподавателя.

Кейн поднялся и поправил пиджак:

— Я непременно буду.

Он вышел в коридор, и его шаги снова зазвучали гулко в тишине. Вместо того чтобы сразу направиться к выходу, он остановился у входа в общий зал. Кэтрин всё ещё сидела за мольбертом, склонив голову к плечу, рассматривая свою работу. Миранда куда-то исчезла. Свет падал на неё, как на алтаре — мягкий, тёплый, делающий её почти нереальной.

Кейн смотрел на неё и вдруг поймал себя на странном чувстве. Рядом с привычным азартом охотника внутри шевельнулось что-то ещё. Что-то, чему он не мог найти названия. Лёгкое, почти неуловимое беспокойство, от которого захотелось отмахнуться. Она была слишком... настоящей. И впервые за долгое время он не был до конца уверен, что сможет контролировать всё от начала до конца.

Он отогнал эту мысль. Сможет. Он всегда мог.

Кейн ещё раз посмотрел на Кэтрин. Он улыбнулся, и улыбка эта получилась предвкушающей, но с лёгким оттенком неизвестности, а не привычно торжествующей.

Завтра в девять он сядет в одной аудитории с ангелом, который даже не подозревает, что дьявол уже купил билет в первый ряд. И впервые за долгое время Кейн не знал, чем закончится эта игра. Это пугало. И это заводило сильнее, чем что-либо прежде.

Кейн вошёл в аудиторию ровно в девять утра. Пунктуальность оставалась частью его контроля. Преподавательница, сухая женщина лет пятидесяти с вечно недовольным выражением лица, запнулась на полуслове, когда дверь открылась. В аудитории повисла тишина.

Он скользнул взглядом по рядам, отмечая знакомые лица из досье. Кэтрин сидела у окна, за третьим столом, рядом с ней — прыщавый парень в растянутом свитере. Свет падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной, и она сосредоточенно рассматривала натюрморт на преподавательском столе: стеклянный кувшин, пара яблок, тёмная драпировка.

Кейн медленно прошёл между рядами, и студенты инстинктивно вжимались в стулья, когда он приближался. По аудитории прокатился шёпот, кто-то переглядывался, кто-то откровенно пялился. Кэтрин почувствовала эти взгляды и ещё ниже склонилась над мольбертом.

Он остановился прямо над парнем, сидящим рядом с Кэтрин. Посмотрел на него сверху вниз — спокойно, без вызова, просто констатируя факт. Парень поднял глаза, встретился с этим ледяным взглядом и побледнел. Секунда — и он уже торопливо собирал вещи, бормоча что-то о том, что ему надо пересесть.

Кейн опустился на освободившийся стул. Тень от его фигуры упала на рисунок Кэтрин. Она вздрогнула, подняла глаза — и на мгновение замерла, узнавая. Румянец медленно заливал её щёки, и это было красиво — как акварель по влажной бумаге.

— Доброе утро, — сказал он, чуть наклонив голову.

— Здравствуйте, — ответила она тихо и тут же уткнулась в мольберт.

Преподавательница откашлялась, бросила на Кейна нервный взгляд и продолжила лекцию о светотени в натюрморте. Он слушал с вежливым вниманием, одновременно краем глаза наблюдая за Кэтрин. Отмечал, как она покусывает губу, сосредоточившись на рисунке, как поправляет выбившуюся прядь, думая, что её никто не видит, как её рука чуть дрожит, когда она проводит линию. И с удивлением поймал себя на мысли, что от неё пахнет ладаном и чем-то сладким — интересно, дома у неё так же?

Кэтрин чувствовала его взгляд кожей. Это было странное, тягучее ощущение — словно он касался её призрачными пальцами. Она пыталась сосредоточиться на кувшине, на яблоках, на драпировке, однако линии расплывались. Ей казалось, что весь мир сузился до этого стола, до его дыхания, до запаха дорогого парфюма, который она уже запомнила с выставки. За соседним столом девушка толкнула подругу и показала на них глазами. Кэтрин стало жарко.

В какой-то момент она подняла глаза и встретила его взгляд. Он смотрел прямо на неё — спокойно, изучающе, без тени смущения. Светлые глаза казались почти прозрачными в утреннем свете. Кэтрин замерла. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели, однако она смотрела — как заворожённая.

— У тебя неправильно построен эллипс у основания кувшина, — тихо сказал он, и его голос выдернул её из транса. — Слишком круглый. Стекло искажает форму.

Кэтрин моргнула, посмотрела на свой рисунок. Он оказался прав — она слишком увлеклась тенями и забыла про перспективу.

— Спасибо, — прошептала она и потянулась за ластиком.

Их руки встретились над столом. Её пальцы накрыли его — тёплые, сухие, с едва заметными мозолями от кистей. Кожу пронзило током. Кэтрин отдёрнула руку, как от огня, и прижала к груди.

Кейн ощутил этот жар и подумал, какая же она горячая, как дрожит — интересно, она вообще понимает, что её тело говорит громче любых слов? Однако вслух произнёс мягко:

— Извини. Я хотел тебя успокоить.

Она молчала. Просто сидела, глядя на свой рисунок, и не видела ни линий, ни теней — только пульсирующее тепло там, где только что была его кожа. В этом тепле ей почудилось что-то почти кощунственное — здесь, в учебной аудитории, средь бела дня.

До конца пары Кейн прекратил прикасаться к ней. Однако его присутствие оставалось почти осязаемым — он сидел слишком близко, его плечо находилось в опасной близости от её плеча, и каждый раз, когда он тянулся за углём или поправлял планшет, воздух между ними сгущался. Кэтрин вжалась в стул, стараясь занимать как можно меньше места, однако это помогало слабо.

В какой-то момент он чуть наклонился к ней, якобы рассматривая её рисунок. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её виска, дыхание коснулось кожи. Она замерла, перестав дышать.

— Вы... — голос сорвался, пришлось начинать заново. — Пожалуйста, отойдите.

Он остался на месте. Медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. Его лицо находилось так близко, что она видела золотистые крапинки в радужке.

— Зачем? — спросил он тихо, и в этом тихом голосе сквозило искреннее любопытство.

— Вы нарушаете моё личное пространство, — выдохнула она, сжимая кисть так, что пальцы побелели. Другая рука машинально потянулась к крестику на шее.

Кейн заметил это движение. Уголок его губ дрогнул. Он выдержал паузу, размышляя, насколько глубоко сидит в ней этот рефлекс — искать защиты у распятия. Потом медленно, очень медленно отодвинулся, возвращаясь на свою сторону стола. Однако его взгляд остался на её лице.

— Хорошо, — сказал он просто. И вернулся к своему рисунку.

Кэтрин выдохнула. Ей казалось, что она только что пробежала марафон. Свет снова коснулся её лица — она вырвалась из тени.

Когда прозвенел звонок, она собрала вещи с неприличной скоростью, надеясь исчезнуть в толпе. Однако Кейн уже стоял у выхода, прислонившись к косяку, и ждал. Студенты обходили его по широкой дуге, никто не решался пройти мимо. Он стоял в стороне, и ей пришлось остановиться.

— Кэтрин, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как музыка. — Может, прогуляемся? Обсудим искусство в менее официальной обстановке.

— Я... — она запнулась, теребя ремешок сумки. — Спасибо, но мне нужно в церковь. Помогать отцу.

— В церковь, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Ты всегда туда спешишь?

— Я там живу, — ответила она и сама удивилась своей честности. — То есть не живу, но помогаю. Мы проводим занятия с детьми.

Он кивнул, принимая информацию, и невольно задумался: интересно, что скажет пастор, когда узнает, кто сидит рядом с его дочкой? И вдруг сделал шаг вперёд — всего один, и этого хватило, чтобы расстояние между ними сократилось до опасного. Кэтрин попятилась, упёрлась спиной в стену. Её рука снова сжала крестик.