— Что ты...

— Хватит игр, — сказал он тихо, но в голосе слышалось железо. — Ты хотела быть со мной? Будем по-моему. Или убирайся.

Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то новое — страх? Неуверенность? Но она кивнула.

— По-твоему.

— Тогда разденься.

Она скинула бандаж, стянула трусы. Осталась совершенно голой. Кейн подошёл к БДСМ-кресту, вбитому у стены, и кивнул на него.

— Встань.

Она подошла, встала, он защёлкнул ремни на запястьях, на щиколотках, на талии. Теперь она была полностью открыта, беспомощна. В её глазах мелькнула тень паники, но она быстро скрыла её.

— Кейн...

— Молчать.

Он отошёл к стеллажу. Руки сами потянулись к дальней полке, туда, где висела плеть, которую он никогда не использовал. Длинная, с витыми кожаными хвостами, ручной работы — она стоила целое состояние, но была опасной. Один неверный удар мог рассечь кожу. Он бережно хранил её как напоминание о том, что в мире есть вещи, которые нельзя контролировать. Сегодня он снимет её.

Вернулся к ней, провёл хвостами по её спине, по ягодицам. Она вздрогнула, но не от боли — от холода кожи.

— Знаешь, за что это?

— Кейн, милый...

— Не называй меня так.

Первый удар пришёлся по ягодицам — не сильный, скорее предупреждающий. Сирена вздрогнула, но сдержала крик.

— Мне было двенадцать, — сказал он тихо. — Ты помнишь, как первый раз взяла мой член в рот?

Она сглотнула.

— Ты выглядел старше...

— Врёшь. — Удар, сильнее. Она вскрикнула, тело дёрнулось, но ремни держали крепко. На спине проступила красная полоса. — Ты знала, сколько мне было. Ты была моей учительницей по искусству.

— Кейн, я...

— Помнишь, как на одном из уроков с натуры ты разделась при мне, а потом села мне на лицо, сказав, что покажешь, насколько эстетичным бывает секс?

— Тебе же это нравилось... — прошептала она, и в голосе слышалась надежда, что он согласится.

— Да, нравилось. Потому что я ничего не понимал в четырнадцать. А ты подбиралась ко мне годами. — Удар. Она застонала, её тело напряглось, пальцы сжались в кулаки. — Помнишь те фото, которые ты делала, говоря, что прекрасное нужно запечатлеть?

— Я не шантажировала тебя! — выкрикнула она, дёргая ремни. — Это были просто фотографии...

— Которые ты использовала, чтобы я делал всё, что ты скажешь. В двенадцать лет. В тринадцать. В четырнадцать. Когда угрожала показать их родителям. Когда говорила, что они выгонят меня, если узнают.

Она замолчала. Только смотрела на него, и в её глазах появилось то, чего он ждал — настоящий страх. Не игра. Не манипуляция. Страх. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с потом, с кровью из разбитой губы.

— Кейн, я... я любила тебя! И ты меня любил!

— Любила? — Он засмеялся, и смех вышел жутким. — Я думал, что люблю. Подросток, который наконец дорвался до секса. А мной манипулировала взрослая женщина. Ты, как пиявка, присосалась ко мне и кормилась годами.

Он ударил снова — на этот раз по спине, оставляя красные полосы. Она закричала, её тело выгнулось, но ремни держали.

— Я раньше винил себя. Думал, что-то не так со мной. Но теперь, взрослым, я понимаю. Это была гангрена. Ты была гангреной на теле здорового человека, от которой нужно избавиться.

Удары сыпались один за другим. Красные полосы покрывали её спину, ягодицы, бёдра. Она визжала, плакала, её тело содрогалось от каждого удара, но он не останавливался.

— А помнишь, как ты настраивала меня против родителей? Ты хотела, чтобы я был полностью твоим!

— Да! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Да, хотела! И у меня получилось!

— Получилось. Но родители вовремя отсекли тебя от меня. Оказалось, что когда тебе грозит уголовное преследование, твоя любовь испаряется. Вмиг.

Он замер. Она висела на кресте, тяжело дыша, вся в красных полосах, мокрая от слёз и пота. Её пальцы бессильно разжались, голова упала на грудь.

— Этого ты хотела? — спросил он тихо.

Она подняла голову, и в её глазах горела ненависть.

— Ты такой убогий. Вот почему для тебя так важен контроль? Вот почему ты выбрал именно её? Потому что тебе нравилось, как я ломала тебя. Как марала. И ты захотел себе такую же игрушку. — Она усмехнулась, и в усмешке сквозило торжество. — Ты думаешь, она будет ждать? Она уже с другим. Я видела, как она на него смотрела. Как улыбалась. Ты потерял её, Кейн. Навсегда. И никакая расправа надо мной не вернёт её обратно.

Кейн подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Нет, дорогая Сирена. Ты ошибаешься. Я не лишал Кэтрин выбора. Всё, что было между нами, было с её согласия. — Он усмехнулся. — А ты... ты брала силой. С двенадцати лет.

— Врёшь! — выплюнула она. — Она такая же, как я! Просто ты хочешь в это верить!

— Думай, как хочешь. — Он отпустил её, отошёл к тумбочке, достал телефон. — Мне всё равно.

Он набрал сообщение: «Приезжайте». Нажал отправить и убрал телефон в карман.

Сирена смотрела на него, и в её глазах росла паника.

— Что ты делаешь?

— Заканчиваю игру. — Он отошёл к окну, прислонился к стене. — Скоро приедут мои друзья. Они отвезут тебя туда, где ты никого не найдёшь. Где никто не поверит ни одному твоему слову.

— Ты не посмеешь...

— Посмею. — Он не смотрел на неё. Смотрел на ночной город, на огни, которые мерцали где-то далеко. — Я посмею всё, что захочу. Потому что теперь я — хозяин своей жизни. А ты — просто грязное прошлое, от которого я избавляюсь.

Она заплакала. По-настоящему, впервые. Не играя.

— Кейн, пожалуйста... Я уеду. Я больше никогда...

— Слишком поздно. — Он повернулся к ней. — Ты выбрала эту игру. Я просто принял правила.

Внизу послышался шум машин. Потом шаги на лестнице. Кто-то толкнул дверь — она была открыта.

Первым вошёл Хантер. Остановился на пороге, оглядел комнату: опрокинутую тумбу, разбитую вазу, пустые бутылки, крест с прикованной к нему женщиной. Его брови поползли вверх.

— Так-так, что это у нас? — протянул он, присвистнув. — Вау, Кейн, ты хорошо повеселился.

За его плечом появились Рид и Нокс. Рид хмыкнул, окидывая взглядом Сирену. Нокс даже не взглянул на неё — он смотрел на Кейна, и в его глазах не было ни удивления, ни осуждения. Только понимание.

Кейн отошёл от окна, поправил ворот рубашки.

— Забирайте, — сказал он. — Чтобы я больше никогда её не видел.

Хантер перевёл взгляд с него на Сирену, на красные полосы на её теле, на её заплаканное лицо. Усмехнулся.

— С удовольствием.

Они увели её. Дверь захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина.

Кейн остался один. Подошёл к окну, посмотрел вниз, на чёрные машины, увозящие Сирену. Потом перевёл взгляд на мольберт. Портрет Кэтрин смотрел на него с того же места, что и всегда. Он подошёл, провёл пальцем по ещё влажной краске, там, где были её губы.

— Я сделал это, — сказал он тихо. — Я сделал это для тебя. И теперь я свободен.

Он замолчал. В комнате было тихо. Только город внизу шумел, равнодушный, далёкий.

— Но свободен ли я без тебя? — прошептал он в пустоту.

Ответа не было. Только портрет смотрел на него с бесконечной печалью, застывшей между поцелуем и прощанием.

Месяц растянулся в бесконечность. Кэтрин двигалась по дому, как тень, не касаясь стен, не оставляя следа. Время потеряло смысл — дни сливались в одно серое пятно, не принося ни облегчения, ни надежды. В углу комнаты мольберт покрылся пылью, кисти засохли, краски в тюбиках превратились в твёрдые комки. Она смотрела на них каждое утро, но рука не поднималась. Пальцы, когда-то уверенно выводившие линии на холсте, теперь дрожали, стоило взять ложку. Зеркало она обходила стороной — та, кто отражалась в нём, была чужой, с потухшим взглядом и лицом, которое она перестала узнавать.

Отец узнал о том, что Сэм сделал, и не сказал ни слова против. Когда она попросила пойти с ней в полицию, его лицо перекосило злобой.