А здесь — живой, настоящий. И она должна его рисовать.

Она зажмурилась, не в силах смотреть.

— Не смей закрывать глаза.

Голос Кейна раздался так близко, что она вздрогнула. Он наклонился к ней — его плечо почти касалось её плеча, и она чувствовала тепло его тела даже сквозь ткань одежды. Его шёпот обжёг ухо, и от этого по коже побежали мурашки.

— Посмотри на него. — Его пальцы легли на спинку её стула, почти касаясь плеча. — Ты же художник, Кэтрин. Микеланджело годами изучал обнажённое тело, прежде чем создать своего Давида. Рубенс пышные формы женщин превращал в гимн жизни.

Она открыла глаза, но не смела повернуть голову. Смотрела прямо перед собой, на модель, и чувствовала, как близость Кейна лишает её воли.

Он чуть отстранился, и она уже думала, что всё закончилось, но через мгновение снова наклонился — ещё ближе, чем прежде. Его губы оказались в опасной близости от её виска, дыхание касалось кожи.

— А греческие скульпторы? — прошептал он, и в этом шёпоте звучала такая интимная ласка, что у неё перехватило дыхание. — Они знали толк в красоте. Каждая линия, каждый мускул — всё должно быть совершенно. — Его палец провёл по воздуху, будто очерчивая невидимый контур, и этот жест почему-то заставил её сердце биться быстрее. — Ты видишь, как свет ложится на его грудную клетку? Как тень подчёркивает изгиб бедра? Это не стыдно. Это прекрасно.

Кэтрин смотрела на модель и чувствовала, как слова Кейна проникают под кожу, смешиваясь с его близостью, с его запахом, с жаром его тела. Он был прав — это действительно было красиво. Не пошло, не грязно — просто совершенно в своей человеческой естественности.

Но одна мысль вдруг пронзила её, острая и неожиданная: спонсор. Кто этот спонсор, оплативший урок? Кто мог организовать всё это именно сегодня, именно сейчас, когда она сидит здесь, смущаясь и борясь с собой?

Она покосилась на Кейна. Он смотрел на модель спокойно, оценивающе, как настоящий художник. Но в уголках его губ пряталась та самая улыбка, которую она уже научилась узнавать.

Внутри всё оборвалось. Это он. Конечно, он. Кто ещё мог устроить такое? Кому ещё было нужно, чтобы она увидела обнажённого мужчину именно сегодня, после всего, что между ними было?

Кэтрин перевела взгляд на модель. Теперь, когда она знала, что за этим стоит Кейн, всё воспринималось иначе. Его слова, его близость, его дыхание на своей коже — всё это смешивалось с образом обнажённого мужчины на подиуме, создавая странный, пьянящий коктейль.

Она заставила себя смотреть. Сначала на лицо модели — спокойное, отстранённое, красивое. Потом на торс, на игру света на мышцах. На бёдра, на ноги...

И каждый раз, когда взгляд падал на пах, она краснела. Но продолжала работать. Проводила линии, намечала тени, стараясь смотреть на это просто как на часть композиции.

Кейн за своим мольбертом рисовал быстро, уверенно. Но краем глаза следил за ней. Видел, как она борется со смущением, как побеждает его, как её рука всё точнее ложится на бумагу.

И в этой борьбе, в этой победе над собой было что-то завораживающее.

Когда урок подошёл к концу, преподавательница прошла между мольбертами, оценивая работы. Кэтрин почти не слышала её комментариев — она смотрела на рисунок Кейна.

Он стоял у своего мольберта, собирая кисти, и его работа была открыта. Кэтрин не могла отвести взгляд.

Это было идеально. Не просто копия — живое, дышащее изображение. Каждая линия, каждая тень передавала не только внешность, но и характер модели. Рельеф мышц был проработан с такой точностью, что казалось, будто чувствуешь их под пальцами.

Она перевела взгляд на свой рисунок. Рядом с его работой он казался детским, неуклюжим. Правильным, но безжизненным.

Кейн закончил собираться, забрал планшет и, даже не взглянув на неё, направился к выходу.

Кэтрин смотрела, как он уходит, и внутри всё сжималось. Ей нужно было поговорить с ним. Сказать... Она не знала, что сказать. Просто не могла оставить всё так.

Она быстро сгребла свои вещи, бросив рисунок на столе — заберёт потом, — и выбежала в коридор.

Студенты заполняли проходы, мешая пройти. Она лавировала между ними, высматривая знакомую фигуру. Вот выход на улицу, вот парковка...

Чёрный «Бентли» уже выезжал с парковки.

Кэтрин замерла на крыльце, глядя, как машина набирает скорость и исчезает за поворотом.

Ветер трепал её волосы, выбившиеся из пучка. Она стояла и смотрела на пустую дорогу, чувствуя, как внутри разливается что-то тяжёлое, липкое. Злость, обида, растерянность — всё смешалось.

Он уехал. Даже не обернулся.

И она снова осталась одна — с вопросами, на которые не было ответов, и с чувством, что проиграла в игре, правил которой так и не поняла.

Четыре дня растянулись в бесконечность.

Кэтрин перестала считать часы. Они текли вязко, оставляя после себя липкое чувство нереальности происходящего. Она просыпалась с мыслью о нём, засыпала с ней же, а между этими моментами пыталась делать вид, что живёт обычную жизнь.

Но ночи выдались самыми тяжёлыми. Она ворочалась в постели, глядя в открытое окно, за которым колыхалась темнота. Каждый шорох заставлял сердце замирать — ей казалось, что она слышит шаги, что он всё-таки пришёл. Но это был только ветер. Ветер и пустота.

Днём становилось не легче. В университете она ловила себя на том, что ищет его глазами в коридорах. Когда взгляд находил знакомую фигуру, сердце сначала замирало, а потом обжигало острой, горькой обидой. Он был рядом. Садился на соседний стул, заполнял собой пространство, но оставался чужим, отстранённым, будто между ними ничего не было.

Эмоции сменяли друг друга с пугающей скоростью. Злость на него за эту холодную игру. Обида на себя за то, что позволила, что ждала, что до сих пор не может выкинуть его из головы. Растерянность оттого, что она понятия не имела, чего он хочет на самом деле. Изнанка её дней превратилась в сплошной вопрос без ответа.

Каждый вечер она становилась на колени перед иконой. Слова молитв слетали с губ автоматически, выученные наизусть за годы.

— Господи, очисти мои мысли, — шептала она, вглядываясь в тёмный лик Девы Марии. — Избавь меня от этого наваждения. Прости мне мои желания, мои слабости, мои грехи...

Она замаливала тот грех — в исповедальне у отца Томаса. Просила прощения за мысли, за ту влажную дрожь между ног, которая возвращалась каждый раз, стоило закрыть глаза.

А после молитвы вставала, подходила к окну и распахивала его настежь.

Он не приходил. Ни в первый вечер, ни во второй, ни в третий. Но окно оставалось открытым. Упрямо, почти назло самой себе.

После пар она вышла из университета и сразу увидела Сэма.

Он стоял у входа с букетиком скромных ромашек и улыбался — открыто, преданно. Солнце освещало его светлые волосы, делая похожим на ангела с церковного витража. Но что-то в этой улыбке показалось Кэтрин натянутым, а в глазах мелькнул странный, незнакомый блеск.

— Кэти! — Он шагнул к ней, протягивая цветы. — Я подумал, что тебе нужно немного солнца. Ты в последнее время такая грустная...

Терпение лопнуло.

— Сэм, ты слишком навязчив.

Он замер. Улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью.

— Что? Кэти, я просто хотел быть рядом. Я же вижу, что тебе тяжело...

— Моё настроение не касается тебя, — отрезала она резче, чем следовало.

Развернулась и пошла по направлению к дому, надеясь, что он отстанет. Но через секунду его пальцы сомкнулись на её запястье.

— Ты не должна так говорить, Кэти.

Она вспыхнула.

— Не должна? — Голос сорвался, но она не стала его сдерживать. — А тебе решать, что я должна или нет? Знаешь, мне порой кажется, что все вокруг только и делают, что решают за меня! Все, кроме меня самой!

Она выдернула руку, но он снова схватил — на этот раз сильнее. Пальцы впились в запястье, кости жалобно хрустнули, и по руке побежала острая, режущая боль.