— Кэтрин, — сказал он, чуть наклоняя голову, — можно задать личный вопрос?

Она замерла, но кивнула.

— Ты правда веришь, что в мире есть добро? После всего, что видишь вокруг?

Кэтрин посмотрела на него долго, внимательно. Потом тихо ответила:

— Если бы я не верила, я бы не смогла рисовать. А вы? Вы верите?

Кейн хотел пошутить, уйти от ответа. Но под ее взглядом шутки застревали в горле.

— Я верю в красоту, — сказал он наконец. — Иногда это единственное, что спасает.

Она кивнула, словно поняла что-то важное:

— Это уже начало.

Подошла пожилая пара, заинтересовавшаяся картиной. Кэтрин извиняюще улыбнулась Кейну и повернулась к ним. Он отошел к соседнему стенду, но до конца вечера не смотрел больше ни на одну работу. Взгляд его притягивала только она. Как она краснеет, когда к ней подходят. Как говорит о Боге. Как поправляет выбившуюся прядь, думая, что никто не видит.

Она ни разу не обернулась. Ни разу не поискала его взглядом. Для нее он оставался просто гостем, с которым интересно поговорили об искусстве.

Когда Кейн покидал галерею, в груди пульсировало странное, почти забытое чувство. Не пустота. Не любопытство. Скорее, вызов.

Впервые женщина пропустила мимо внимания его попытки понравиться. И это бесило сильнее, чем любое сопротивление.

Он достал телефон, набрал сообщение помощнику:

«Найди мне все о студентке первого курса Кэтрин Мур. К завтрашнему утру».

Машина нырнула в вечерний поток, унося его от галереи, от выставки, от девушки в закрытом платье. Но образ ее остался в его голове — тихий, светлый, почти нереальный.

Ангел, который даже не заметил, что мимо прошел дьявол.

Выставка медленно пустела. Гости расходились, унося с собой буклеты и вежливые улыбки, студенты сворачивали свои стенды, перешептываясь о проданных работах и удачных знакомствах. Кэтрин стояла у своей картины, складывая в небольшую сумку визитки, которые никто не взял. Она не ждала продаж — отец всегда говорил, что искусство не для денег, а для души.

Сэмюэль появился у ее стенда, когда последние посетители покидали зал. Золотоволосый, голубоглазый, с открытой улыбкой на мягких, почти девичьих чертах лица — он словно сошел с витража в их церкви. В руках он держал букет скромных полевых цветов, перевязанных бечевкой, и уже знакомый ей блокнот с записями проповедей.

— Сэм! — Кэтрин удивилась. — Ты же сказал, что придешь попозже? Я думала, ты еще на лекциях.

— Отпросился, — ответил он, осторожно касаясь губами ее щеки. — Не мог пропустить твой первый вернисаж. Пастор Мур сказал, что ты здесь с самого утра. Ты, наверное, устала?

— Немного, — призналась она, вдыхая запах луговых трав. — Но это хорошая усталость. Спасибо, Сэм. Ты всегда такой внимательный.

Он улыбнулся, и его голубые глаза наполнились теплом. Сэмюэль учился на втором курсе семинарии — туда же, куда когда-то поступил ее отец, чтобы стать пастором. Они пели в одном церковном хоре с детства, его чистый тенор сплетался с ее сопрано каждое воскресенье. Отец часто говорил: «Сэм — хороший мальчик. Из него выйдет настоящий служитель. И муж». Кэтрин не спорила. Если на то будет воля Божья, значит, так и случится.

— Я видел тебя раньше, — сказал Сэм, помогая ей упаковать картину. — Когда только пришел. Ты разговаривала с каким-то парнем. Кто это?

Кэтрин пожала плечами:

— Просто гость. Интересовался искусством. Мы говорили о картине.

— О картине, — повторил Сэм. — Кэти, я видел его взгляд. Я стоял вон там, у входа, и наблюдал. Такие взгляды я замечаю в церкви, когда некоторые парни смотрят на девушек из хора. В этом взгляде не было интереса к искусству. Там было... другое.

Она нахмурилась, не понимая:

— Что другое?

Сэм покраснел, отвел глаза:

— Похоть, Кэти. Грех. Он смотрел на тебя как на... как на женщину. Смотрел, раздевал глазами. Неужели ты не чувствуешь таких вещей?

Кэтрин моргнула, потом покачала головой:

— Сэм, ты что? Он просто говорил о живописи. О Боге даже говорил. Спрашивал, верю ли я. Он совсем не... — она запнулась, подыскивая слово. — Не опасный. Обычный парень. Сказал, что он коллекционер.

— Коллекционеры тоже могут быть опасны, — настаивал Сэм. — Особенно такие. Ухоженные, богатые, с холодными глазами. Я видел его раньше, кажется, на благотворительном ужине у мэра в прошлом году. Он стоял в стороне и наблюдал. Такие люди не приходят просто так.

Кэтрин аккуратно сложила защитный чехол:

— Сэм, ты преувеличиваешь. Ему нет до меня никакого дела. Мы поговорили, и он ушел. Даже не спросил номер. Видишь? — она улыбнулась, пытаясь его успокоить. — Никому я не нужна, кроме тебя и папы.

Сэм хотел возразить, но сдержался. Вместо этого он взял упакованную картину и сумку с ее вещами.

— Пойдем, провожу тебя до церкви. Сегодня вечерняя молитва, и пастор Мур просил помочь с детской группой.

Они вышли на улицу, где вечерний город зажигал огни. Кэтрин несла цветы, Сэм — картину и сумку. Шли молча, но в тишине чувствовалось привычное уютное тепло.

— На следующей неделе репетиция хора в среду, — напомнил Сэм. — Разучиваем новый псалом. Твой отец сказал, что хочет, чтобы мы спели дуэтом на воскресной службе.

— Правда? — Кэтрин обрадовалась. — Это чудесно. Я соскучилась по нашим репетициям. В последнее время столько учебы, что едва успеваю в церковь.

— Главное, что успеваешь, — мягко сказал Сэм. — А с учебой я помогу, если что. У меня по субботам свободно.

— Ты и так много помогаешь, Сэм. Спасибо тебе.

Он улыбнулся, и в этой улыбке читалась такая преданность, что Кэтрин на мгновение стало неловко. Но она отогнала это чувство. Сэм — друг. Лучший друг. Все остальное — в руках Божьих.

У входа в церковь их встретил пастор Мур — высокий, седой, с добрыми глазами за очками. Он обнял дочь, пожал руку Сэму.

— Ну как выставка, дочка? Продала что-нибудь?

— Нет, пап. Но я познакомилась с интересным молодым человеком. Он коллекционер, хорошо разбирается в искусстве. Мы говорили о моей картине.

— Коллекционер? — пастор приподнял бровь. — Молодой?

— Да, чуть старше меня.

— Смотри, дочка, — мягко сказал отец, положив руку ей на плечо. — Мир искусства полон соблазнов. Не забывай, кто ты и во что веришь.

— Я помню, пап.

— Сэм, — обратился пастор к юноше, — спасибо, что проводил Кэти и помог с картиной.

— Это моя радость, пастор Мур, — ответил Сэм, опуская взгляд.

— Ну, идите. Кэти, завтра увидимся.

Они прошли в пустой храм, где пахло ладаном и старым деревом. Кэтрин опустилась на скамью, сложила руки. Сэм сел рядом. Пастор Мур поднялся на амвон, и его голос полился под своды:

— Господи, благослови детей наших, наставь их на путь истинный...

Кэтрин закрыла глаза, и перед внутренним взором вдруг возникло лицо того парня с выставки. Холодные светлые глаза, легкая улыбка, голос, от которого почему-то становилось тепло внутри, хотя говорить он мог самые обычные вещи. Она тряхнула головой, прогоняя видение. Глупости. Просто интересный собеседник. Не более.

После молитвы они с Сэмом еще полчаса обсуждали планы для воскресной школы — какие библейские истории лучше рассказать малышам, какие псалмы разучить с подростками. Сэм записывал идеи в блокнот, Кэтрин рисовала на полях ангелов.

— Ты устала, — заметил он, глядя, как она прячет зевок. — Иди домой. Я сам все донесу до ризницы.

— Правда? Спасибо, Сэм. Ты настоящий друг.

— Всегда пожалуйста, — ответил он тихо.

Кэтрин пошла одна, неся букет полевых цветов и думая о странном вечере. В голове путались обрывки разговоров — слова Сэма об опасности, спокойные интонации отца, и этот холодный взгляд, который, кажется, до сих пор преследовал ее.

Дома было тихо. Кэтрин поднялась в свою комнату — маленькую, скромную, с распятием над кроватью и полками, заставленными книгами. Поставила цветы Сэма в банку с водой, повесила платье в шкаф.