Она шла к дому, и в голове крутилось: «Он сказал, что я была идеальной игрушкой. Значит, всё это время он смотрел на меня как на вещь. А я... я думала, что он видит меня».

Она вспомнила, как он смотрел на неё после их первой сессии — с теплом. Или ей это только казалось?

Боль жила внутри, но она держалась. До самой спальни.

Только закрыв за собой дверь, Кэтрин позволила чувствам вырваться наружу. Она зашла в душ, включила горячую воду. Тёрла кожу мочалкой, будто хотела стереть его прикосновения. Но понимала, что не может.

Слёзы смешались с паром, тихие всхлипы утонули в шуме льющейся воды. Она вспомнила его слова: «на такое даже шлюха не способна». Он использовал её. И теперь выбросил.

Вода становилась холодной, но она не выключала. Холод помогал думать.

Она вычеркнет его из своей жизни. Так же легко, как он сегодня бросил ей в лицо грязные, мерзкие слова о том, что было между ними.

Она верила ему. Открылась. Позволила всё. И он растоптал это, даже не оглянувшись.

Кэтрин выключила воду, вытерлась, натянула сорочку. Подошла к окну.

Засов был на месте. Она смотрела на него долгую минуту. Вспомнила, как он говорил: «Не закрывай окно». Тогда она ждала. Теперь — нет.

Она повернула засов, услышала, как щёлкнул металл. Звук был как точка. Она закрыла створку, отошла от окна. Легла в постель, глядя в потолок.

Неделя тянулась, как старая резина, которую невозможно порвать, — медленно, вязко, растягивая каждую минуту в бесконечность. Кэтрин просыпалась, когда за окном ещё было темно, и засыпала, когда ночь уже давно вступила в свои права. Между этими точками она существовала — ходила на пары, слушала отца, терпела Сэма. Но жить перестала.

Сэм узнал о расставании быстрее, чем она успела переступить порог дома. Слухи разлетелись по университету со скоростью пожара, и он появился на следующее утро с лицом, в котором читалось плохо скрываемое торжество. С тех пор он не отходил ни на шаг.

Отец, узнав, разразился долгой проповедью о том, что предупреждал, что знал, что этот человек не из их мира. Он заставил её стоять на коленях перед иконой несколько часов, читать молитвы, просить прощения за грехи, которых она, как оказалось, накопила достаточно, чтобы хватило на целый приход. Кэтрин опустилась на колени и делала всё, что он требовал. Только чтобы он замолчал. Только чтобы перестал напоминать ей, что она была слепа, а он — прав.

Сэм провожал её на пары и встречал после. Она не возражала. Ей было всё равно. Каждое утро она выходила из дома, чувствуя на себе его взгляд, и шла к университету, зная, что Кейн где-то там, в другом крыле, изучает то, что ему на самом деле нужно. Он больше не появлялся в художественном корпусе. Она не искала его взглядом.

Пока однажды они не столкнулись у фонтана.

Кэтрин вышла из корпуса, и Сэм уже ждал её у входа. Они пошли по аллее, и она старалась говорить ровно, непринуждённо, хотя внутри всё сжималось от предчувствия.

— Сэм, ты сегодня какой-то молчаливый. Лекции усыпили?

Он чуть улыбнулся.

— Задумался просто. Ты хорошо выглядишь.

— Это не комплимент, а констатация факта, — она толкнула его плечом, изображая лёгкость. — Я всегда хорошо выгляжу. Просто ты редко замечаешь.

Они проходили мимо фонтана, когда из-за колонны вынырнула знакомая фигура. Кэтрин не обернулась, но краем глаза увидела его — высокого, светловолосого, с руками, засунутыми в карманы. Он смотрел прямо на неё, и даже на расстоянии она чувствовала его взгляд — тяжёлый, липкий, злой.

Внутри всё оборвалось. Сердце заколотилось где-то в горле, но она заставила себя дышать ровно. Не оборачиваться. Не показывать.

— А давай в пятницу в кино? — спросил Сэм, явно воодушевлённый её внезапной приветливостью.

— Посмотрим. Может быть.

Она чувствовала, как взгляд Кейна прожигает её спину. Ей хотелось обернуться, посмотреть, увидеть его лицо, понять, что он чувствует. Но она заставила себя идти дальше, смеяться, шутить, стоять чуть ближе к Сэму, чем нужно. Пусть думает, что ей всё равно. Пусть видит, что она не сломана.

Они прошли мимо, и Кэтрин не обернулась. Только когда они свернули за угол, она позволила себе выдохнуть. Сэм ничего не заметил — он был слишком занят рассказом о фильме, который давно хотел посмотреть.

Когда они подошли к её дому, Сэм остановился.

— Значит, в воскресенье будешь?

— Буду.

Он помедлил, разглядывая её.

— Слушай, а мне нравится твой стиль сейчас. Ты стала… ну, сексуальнее.

Слова прозвучали неловко, будто он сам удивился тому, что сказал. Кэтрин передёрнуло — от неожиданности, от того, что эти слова прозвучали из его уст. Она хотела сказать, что это неуместно, что он не должен так говорить. Но вместо этого просто кивнула.

— Спокойной ночи, Сэм.

Она вошла в дом, чувствуя, как его взгляд скользит по спине, и постаралась не ускорить шаг.

Кейн учился на экономическом, а курс в художественном крыле был для него дополнительным. Это означало, что полностью избежать встреч не получится — они всё равно будут пересекаться в университете. Кэтрин понимала это ещё в тот момент, когда он ушёл. И решила: лучше пусть думает, что она забыла его, чем видит, как она страдает.

Вечером она долго стояла под душем, глядя, как вода стекает по телу. Она не думала ни о чём. Просто смотрела на струи, на пар, на свои покрасневшие пальцы. Потом выключила, вытерлась и набрала Сэйдж.

Отец, к удивлению Кэтрин, разрешил пригласить подругу на ночные посиделки. Может, надеялся, что женская компания вернёт её в лоно добродетели. А может, просто устал от её молчания.

Сэйдж ворвалась в её комнату ровно в восемь, с грохотом, будто собиралась штурмовать крепость. В одной руке она тащила огромный ноутбук, в другой — два пакета, из которых торчали пачки чипсов и шоколад.

— Я пришла спасать твою душу, — объявила она, оглядывая комнату. — И, боже, тут даже икона плачет. Может, отвернём её, чтобы не смотрела, как мы грешим?

Кэтрин усмехнулась, забирая у неё пакеты.

— Не надо. Она уже привыкла.

Сэйдж скинула куртку, оглядела пижаму Кэтрин — простую, хлопковую, явно не для приёмов.

— Это твой боевой наряд на сегодня?

— Это моя пижама.

— Сойдёт. — Сэйдж полезла в свой рюкзак. — Я принесла всё необходимое для женского счастья: два кило мороженого, чипсы, шоколад и романтические комедии, от которых хочется то ли плакать, то ли смеяться. Выбирай.

Она вывалила на кровать ведёрко мороженого, две пачки чипсов и горку шоколадок. Кэтрин принесла из кухни ложки.

— Мороженое тает, — сказала Сэйдж, усаживаясь на пол и раскрывая ноутбук. — Давай быстрее, пока мы не потеряли витамин счастья.

Они устроились на полу, закутавшись в пледы, поставили фильм на паузу и принялись за мороженое. Ложки стукались о края ведёрка, и в тишине комнаты этот звук казался почти домашним.

Сэйдж смотрела на Кэтрин поверх экрана, но ничего не спрашивала. Ждала.

Кэтрин сделала ещё один глоток мороженого, потом ещё один. Слова подступали к горлу, но она всё медлила.

— Он приезжал, — сказала она наконец.

Сэйдж отложила ложку.

— И?

— Сказал, что я была хорошей игрушкой. Подписал договор о неразглашении. И что ему нужна другая. Та женщина, которую мы видели в церкви.

Сэйдж молчала.

— Сказал, что я позволяла ему всё. Что на такое даже шлюха не способна. И что ему надоело.

Голос дрогнул на последних словах. Сэйдж протянула руку, накрыла её ладонь.

— Ах ты ж... — выдохнула она. — Это он так сказал?

Кэтрин кивнула.

— Значит, он придурок, — сказала Сэйдж. — Самовлюблённый, манипулятивный придурок. Я филолог, у меня есть богатый словарный запас для подобных случаев.

Кэтрин усмехнулась сквозь слёзы.

— Он хотел, чтобы я страдала. Чтобы видела, как ему всё равно. А я… я сделала вид, что мне всё равно. Смеялась с Сэмом, когда он проходил мимо.